загрузка...

    Реклама

18

Когда Жофи вернулась, мама уже была дома и варила кофе. Свою записку Жофика увидела в корзине для бумаг: мама прочла ее – значит, все в порядке. Пока ничего не расспрашивает.

Мама подала кофе, но вместо того, чтобы выпить его, Жофика незаметно вылила всю чашку в раковину. Она не могла сделать ни одного глотка. Что ответить маме, если мама все-таки спросит, где она была. Некоторое время Жофика кружилась около маминого письменного стола, стараясь привлечь к себе ее внимание. Мама открывала и закрывала ящики: наводила порядок в столе. Ее портфель был набит разными бумагами, книгами, и она теперь разгружала его.

"Мама переселяется из института", – заключила Жофика. Хоть бы она перестала возиться с портфелем и спросила Жофику, что она делала после обеда. Жофика могла бы кое-что рассказать – конечно, не все, а только то, что можно. Ведь мама скоро сама обо всем узнает, и это будет ужасно.

Жофика пошла в кухню, уселась на крышку мусорного ящика и стала прислушиваться. Где раздастся звонок раньше – из маминой комнаты, там стоит телефон, или у парадной двери? Должны прийти от дяди Калмана. Может, все же надо держаться поближе к маме? Жофика снова подошла к письменному столу. Мамины руки проворно и быстро находили место каждой книге, каждому листочку бумаги. Между делом мама заметила, что не любит, когда на нее таращат глаза, и посоветовала Жофике найти себе какое-нибудь занятие. Тогда Жофи ушла в свою комнату и села на ковер. На нем были вышиты цветы и какие-то зверюшки. А у дяди Калмана на спинке стула был нарисован гриф.

Она ни за что не скажет, почему так поступила. Мама подумает, что она сошла с ума. Знать бы, как ее, Жофику, накажут. В передней позвонили. Мама крикнула, чтобы Жофи посмотрела, кто пришел, но она легла на живот и зажала уши. Мама крикнула еще раз, затем выбежала сама. Это искали квартиру соседей: у них на дверях не было таблички. Мама хотела отругать Жофику, открыла дверь в ее комнату и молча остановилась на пороге. Все же как влияет на нервную систему ребенка переходный возраст! Лежит на полу и уши зажала.

– Ну встань же, Жофика, не устраивай комедии!

Мама нашла для нее книжку, потом вернулась к своему столу. Нет, она не может остаться с Жофикой, зря девочка просит ее об этом. Сейчас нельзя попусту тратить ни минуты. С пятнадцатого августа она переходит на новую работу. Уже и приказ есть. До чего горько на душе! С одной Жофикой трудно справиться, девочка со странностями. А там, в школе, ее, Юдит, ждет сорок детей, чужих, непонятных, незнакомых. Никогда в жизни не простит она Добаи, что он вынудил ее работать в школе.

Весть пришла по телефону. Жофи сразу поняла, что это именно то: тетя Като, которая всегда отличалась визгливым голосом, теперь так кричала, что даже в Жофиной комнате было слышно. В трубке что-то трещало и булькало: наверное, тетя Като плакала прямо в телефон. Жофи прильнула к двери и затаив дыхание слушала. Мама ничего не говорила, только в конце разговора сказала, что примет меры.

Вот идет, приближается… Сейчас произойдет что-то страшное. Все равно, она должна молчать: ведь нельзя выдавать Дору и дядю Калмана. Тетя Като еще не так плакала бы, узнай она правду. Если бы Жофика не захлопнула дверь, где бы уже был дядя Калман! Сейчас мама начнет расспрашивать, а она не может, не должна отвечать. Мама и этого не поймет, как не понимает многого другого.

Но мама впервые в жизни не стала у нее допытываться и требовать объяснений. Когда она вошла, губы ее дрожали от волнения. Жофи встала перед мамой навытяжку; так она делала в школе, когда случалась какая-нибудь беда. Нельзя маме ничего говорить, она не имеет права… Но мама ни о чем и не стала спрашивать. Она просто побила ее.

Жофи инстинктивно заслонила руками лицо. Обычно таким жестом человек защищает свои глаза от неожиданно яркого света. Мама сначала надавала ей пощечин, потом стала бить куда попало. У Жофи с утра не прошли следы от шлепков дяди Пишты, а теперь еще мама! Когда она с силой рванула руку, которой Жофи защищала лицо (а рука и без того болела), Жофика не выдержала и заплакала. Мама перестала ее бить и тоже разрыдалась. Жофи побежала в угол, села на пол и, прижавшись лбом к печной дверце, стала причитать: "Папочка, папочка мой!"

Мама зарыдала еще сильнее и выбежала за дверь. Жофика слышала, как она сначала ходила по своей комнате, потом по кухне, потом стукнули дверцы шкафа – мама одевалась. К Жофике она больше не зашла, только через дверь сказала, что едет к дяде Балажу, так как не в состоянии сегодня даже взглянуть на дочь. Пусть Жофика сама поужинает и ложится спать, не дожидаясь ее возвращения. Она вернется поздно.

Хлопнула дверь. Жофика продолжала сидеть на полу, прижимая ладонь к холодной печке. На внутренней решетчатой дверце была белочка, держащая в лапках орешек, и надпись: "CALOR".

Юдит бежала вниз по лестнице. Двое соседей поздоровались с ней, но она продолжала мчаться по ступенькам, не обратив на них никакого внимания. Уйти бы куда глаза глядят! От Жофи, от Като, от ее сумасшедшего завывания и визга! Крик этой истерички все еще стоит в ушах: она убьет Жофи, если когда-нибудь увидит ее. Пусть Юдит не посылает к ней свое отродье, иначе она даст девчонке чем попало по голове. Оказывается, у Калмана нервный припадок, и она вызвала скорую помощь. Мало того, что он чуть не задохнулся из-за этой юродивой в железной конуре, еще и директора пришлось вызвать. Это он открыл дверь, и тогда выяснилось, что Калман дал Жофи монету, а она, эта идиотка, бросила ее в пепельницу, как простой форинт. Директор сказал, что напишет в совет и будет требовать, чтобы эту отъявленную злодейку призвали к порядку. Калман был доведен до такого состояния, что не мог сообразить даже, где его дом, и пошел бродить по городу. В довершение всего Жофи унесла портфель Калмана, и Като требовала немедленно вернуть его. Она сказала, что Калман теперь дома, но после пережитого потрясения лежит на диване и плачет, как дитя.

Но что привело ее в музей? – думала Юдит, поднимаясь по лестнице к Балажу. – Как ей в голову взбрело идти туда? Калман, конечно, тоже виноват: зачем он дал ребенку монету? Жофи, наверное, не просила его об этом, она бы никогда не отважилась на такое. Может быть, он дал ей монету поиграть, а она случайно захлопнула дверь и так испугалась, что бросила монету и убежала домой. Жофи, по-видимому, собиралась что-то объяснить, все время топталась рядом, когда она перебирала бумаги.

Нет, эта девочка приносит ей одни разочарования. Кто бы знал, как она ждала ребенка! Ей казалось, что родится нечто необыкновенное, что вырастет смелый и честный человек. И вот пожалуйста: неловкое, беспомощное существо, трусливее которого нет на свете. Она побила Жофи. И все из-за Добаи. Юдит остановилась на лестничной площадке и высморкалась. Никогда она не простит Добаи. Этого нельзя простить. Если бы он не терзал ее последние недели, она, безусловно, могла бы совладать с собой и на этот раз. Не в одной – в трех ее книгах черным по белому написано, что ни при каких обстоятельствах не позволительно бить ребенка. Подумать только – сорвать обиду на девочке! До сих пор ноют руки. Теперь весь совет будет восстановлен против ребенка, назначат разбор дела, могут вызвать Жофи, и это окончательно сломит девочку. Воображаю, как будет торжествовать Марта Сабо. Еще бы! Ведь Юдит-мать не умеет воспитывать даже своего ребенка.

И Жофи тоже хороша! Почему она все покорно сносила, почему стояла, разинув рот, почему не бросилась вон, не убежала, когда ее били? Еще вдобавок, когда ее больно ударили, стала звать отца. Нет, о Габоре лучше не думать; что бы сказал он, если бы вдруг вернулся? "Папочка мой!" Жофи глядела на дверь так, словно он должен был войти и выручить свою дочь из беды.

Балажи очень обрадовались Юдит. Жена Балажа, Мати, как раз готовила ужин. Теперь она отрезала еще одну отбивную и бросила на сковородку. Как славно ужинать вместе! О, сегодня они ее не скоро отпустят! Столько недель не видеться! Юдит ела без аппетита и молча слушала хозяев. Мати немного пересолила мясо. К Като уже не придется посылать эту несчастную.

Жофи ничего не ела. Она знала, что в доме есть яйца, хлеб, молоко, но кушать не хотелось. Тишина. От этой тишины квартира впервые показалась очень большой! Жофи стала бродить по комнате. Потом достала из-под своей кровати портфель дяди Калмана, но тут же толкнула его назад. Нет, она не посмеет открыть его, она не хочет смотреть, что там есть. Страшно.

А кто же отнесет портфель? Только не она, ей туда больше нельзя. Сейчас восемь часов. Вики и Дора выехали в пять. Она забыла спросить у Доры, на чем они поедут до границы. Если на легковой машине, то они уже на границе. Жофи знает те края. Как-то она проводила лето в Шопроне, там граница проходит очень близко. Они ехали тогда на машине дяди Балажа – в то время у него еще не было жены – и добрались даже не за четыре, а за три с половиной часа! Они перейдут границу сегодня ночью или будут ждать до утра?

Дора уже никогда не узнает, что было после ее отъезда. Зато Марианне она раскажет обо всем, когда та вернется. А может быть, и не расскажет. Наверное, Марианне будет больно услышать, что дядя Калман хотел уехать, не простившись с ней.

Полдевятого. Бедная мама, какая она была грустная! Вероятно, потому, что избила ее. Сегодня Жофи все бьют, одной рукой она даже шевелить не может. Но дядя Пишта сильней, чем мама. Бедная мама, ну какую радость видит она от Жофи? Одни огорчения. А если Жофи и делает что-нибудь хорошее, об этом рассказывать нельзя. Это тайна. Теперь-то жизнь у Жофики будет совсем скучная: Марианне не разрешат с ней играть, дяде Калману будет противно смотреть на нее, Доры вовсе нету. Дядя Пишта выздоровеет, и ей, Жофике, уже не для чего жить на свете. Не зажигая света, Жофи лежала на ковре. На улице вспыхнули фонари. Город за окном постепенно успокаивался и затихал. Если бы она не была такой бестолковой, то после школы смогла бы поступить на медицинский факультет. Хорошо, когда ты кому-нибудь нужна. А врачей всегда ищут, всегда зовут. Только она не нужна никому. Дядя Пишта вот выздоровеет и тоже перестанет ее замечать. И Куль-шапка, оказывается, обманывает, как и дядя Калман.

Одно она сделала умно, что оставила золотую монету на столе. Вначале она думала взять ее с собой, чтобы возвратить вместе с портфелем, но побоялась, что случайно потеряет, – монета ведь очень ценная! – и решила положить в пепельницу: это хорошее место – там сразу увидят. Бедная мама! Что она будет делать в классе, если ученики станут шуметь? Бить их нельзя, как бы они ни шалили. Да она и сама писала, что детей бить не полагается. Во втором классе отец Ацел даже подал на одну учительницу жалобу из-за того, что она ударила по лицу его дочку, – Ацел плевалась на уроке. Как будет ужасно, если когда-нибудь и на маму подадут такую жалобу!

Жофика постелила себе и маме. Сейчас она помоется и ляжет спать. Даже читать сегодня не станет, сразу погасит свет. Лежать в темноте хорошо. В темноте совсем не страшно. Папа объяснил, что темнота зависит от вращения Земли, поэтому ее нечего бояться.

Жофика легла и повернулась на живот. Нет, плохо. Она никак не могла устроиться. Лицо у нее опухло, рука ныла. Она попробовала лечь на спину, тоже неудобно. Легче всего было лежать, опираясь на правую руку, но тогда приходилось подтыкать под затылок подушку. Свежий вечерний ветер, отгибая край легкой занавески, заползал в комнату. Бедная мама! Бедная, родная, дорогая мама! Как ужасно, что Жофика ничем не может быть ей полезной! Интересно, дядя Калман сразу пошел домой, когда его выпустили из камеры, или нет? Наверное, он сначала сбегал к Вики? Но Вики была уже далеко. В столовой раздался бой часов. Жофике нисколько не хотелось спать. Когда пробило девять, у парадной двери позвонили. Звонок был короткий и слабый. Жофика подумала, что ей просто послышалось. Она села на кровати. Может быть, почта? Но кто станет посылать им с мамой срочную телеграмму? Звонок повторился. Жофи поспешно влезла в халатик и вышла. Может, мама так была расстроена, что не взяла ключа? Но нет, у нее был ключ. Жофика слышала, как она запирала наружную дверь. Мама, бедная мама! Что сделать, чтобы она простила ее? Мама не терпит, когда ей говорят: "Прости, я больше не буду!" В одной из своих книг она даже написала, почему считает это выражение ошибочным. Нужно, говорит мама, чтобы ребенок осознал свою вину, понял, что поступил неправильно, и этого уже достаточно. Нет, Жофика не знает, что делать. Как ей осознать, что она поступила неправильно? Ведь она вынуждена была запереть дядю Калмана. Вот у папы разрешалось просить прощенья. Как было хорошо, когда он просто говорил: "Я уже не сержусь!" – и, дернув ее за косу, целовал в кончик носа.

Снова звонок. Чужим открывать дверь нельзя, в особенности вечером. Можно лишь посмотреть в окошко, кто там. Она выглянула, но за дверями никого не оказалось. Лестничная площадка была пуста.

Значит, она все-таки ошиблась. Жофика снова затворила окно, но тут же опять раздалось: дзинь… И опять никого. Наверное, кто-то ее разыгрывает или просто хочет, чтоб она выглянула из квартиры. Нужно наконец открыть дверь и узнать, кто это шалит на лестнице. Путаясь в полах длинного халата, Жофи вышла на площадку. И здесь никого. Жофи стало чуточку не по себе, хотя папа предупреждал, что каждое явление естественно и объяснимо. Слева виднелась лестничная клетка и дверь Кираев, на которой не было таблички. Справа – вход на галерею. Створки двери чуть-чуть дрожали, как будто их только что открывали. Значит, тот, кто сейчас звонил, находится за этими дверями и почему-то не желает показываться. Посмотреть, кто это?

Заходить в учреждение, обращаться к постороннему человеку или просить взвесить что-нибудь в продуктовом магазине – страшно. Но посмотреть, кто прячется за дверями, – это совсем другое дело. К тому же во всех квартирах, выходящих на галерею, живут люди, а тетя Нанаши в такое время всегда отдыхает у своей двери на низенькой скамеечке. Вечерами она выходит подышать свежим воздухом, Жофика часто видит ее из окна кухни. Она открыла дверь и тут же отступила назад: тети Нанаши на галерее не оказалось, видно, она недавно вернулась в дом, так как ее скамеечка еще была на месте. Зато в тускло освещенном коридоре стояла Дора с рюкзаком за плечами.

Значит, все труды и старания напрасны! Значит, напрасно она терпела побои, напрасно заперла дядю Калмана. Вики не уехала. Все начинается снова.

Конечно, Дора не отважилась позвонить как следует: ведь дверь могла открыть мама. Теперь-то, в сущности, им уже можно видеться, но мама правды не знает – значит, еще нельзя.

Дора села на скамеечку тети Нанаши, а рюкзак опустила к ногам. Она была вся в пыли, колени и юбка лоснились от масла.

– Я вернулась, – сказала она, потрогав ободранную руку.

Жофика сжала на груди бант халата.

– Около Тахи я сползла с машины. Дорога была совсем свободная. Мы одни ехали. Вики спала – она уснула сразу же, как только мы выехали из Пешта, а дядя Шереш сидел за баранкой. В машине везли картошку. Знаешь, как на картошке сидеть? Потом я встретила туристов, с ними дошла до Сентэндре.

– Почему ты вернулась? – прошептала Жофика.

Дора посмотрела на нее, потом уставилась в стену. Стена была совсем белая. Дом только что отремонтировали.

Вики уехала одна. Дора тут! Дора с ней! Теперь Жофика уже не будет такой одинокой.

– В кармане у меня было два форинта, и я села в пригородный поезд.

Дора всегда умела ориентироваться в незнакомых местах лучше своих подруг. Тахи. Где может быть этот Тахи, Сентэндре?

– Можно мне у вас переспать?

– Здесь? – Жофика тяжело вздохнула. Нет, мама, наверное, и так не пустила бы, а после сегодняшнего происшествия мама тем более не разрешит. Если бы Дора знала, сколько тут неприятностей! Но почему она хочет спать у них?

– Домой мне нельзя, в нашем доме все думают, что мы уехали в деревню. Соседи видели даже, как мы сели в машину. И потом, ключ остался у Вики, так что мне не попасть в квартиру. Нельзя же взломать дверь без Вики.

Занавеска на дверях тети Нанаши была прозрачная. Тетя Нанаши и ее муж ужинали. На столе стояли кастрюльки, и дядя Нанаши макал ломтики хлеба в какой-то красный соус. По радио передавали пьесу.

– Вся еда осталась у Вики, – сказала Дора. – Я очень голодна.

Дома у Жофики полно всего, но впускать Дору в квартиру не разрешается. Даже во двор они не могут выйти. На улице уже темно, к тому же что скажут жильцы? Жофи помчалась на кухню. Вот хлеб, масло, сыр. Жофика отрезала кусок побольше. Теперь и ей захотелось есть. Галерея – это ведь не квартира, а скамеечка тети Нанаши – не мамина скамеечка.

Жофика и Дора ужинали на галерее. Жофика принесла сюда и воды в стаканах. Они съели очень много – пожалуй, одного хлеба с полкило. Если Вики благополучно доберется до места, она как-нибудь об этом сообщит Доре. Девочки знакомы с почтальоном, который разносит письма по площади Апацаи Чери – это отец Шути Сюч. Он охотно отдаст Жофике письмо для Доры, если она попросит. Но, может быть, Вики вернется, как она оставит Дору одну?.. Вики, наверное, давно уже проснулась в грузовике. По лицу Доры нельзя было понять, хочется ей, чтобы Вики возвратилась, или нет. Что касается Жофи, то ей страшно было даже подумать об этом. Пусть лучше не возвращается, чтобы ее никогда-никогда больше здесь не было.

– Марианна приехала? – спросила Дора.

Жофика покачала головой.

– Нет, это все я устроила, – сообщила она и впервые за долгие часы улыбнулась.

Дора положила хлеб с маслом на колени и пристально посмотрела на Жофи. Она ни разу не перебила ее и даже в конце не сказала ни слова, только продолжала молча жевать хлеб. Честно говоря, Жофи немного обиделась, она думала, что Дора похвалит ее, ведь ей так досталось от мамы! Но Дора все молчала. Она думала о том, какая большая из всего этого может выйти беда: теперь Жофи наверняка вызовут к директору школы. "Мне должен был помочь один мой знакомый, каменщик, – шептала на ухо Доре подруга, – но он не пришел". Дора никогда не слыхала о том, что у Жофи есть такой знакомый. Может, это тот самый, который бросил ей сверху грушу?

Жофика решила, что Дора очень устала и поэтому молчит. Завтра отоспится, и все будет по-другому. Надо уложить Дору спать, сколько она прошагала сегодня! Но где уложить? Куда ее деть? Родственников у Жофики нет, одна тетя Като. К ней повести Дору – все равно, что бросить ее в пекло. Где же найти таких людей, которые безо всяких расспросов приютили бы Дору на ночь? Здесь оставаться ей нельзя. А если отвести ее к тете Марте? У нее нашлось бы место. Маргит Вег жила ведь однажды у тети Марты целую неделю. Дядю Вега тогда забрали полицейские за кражу, и Маргит не могла спать дома одна, боялась, что опять придут ночью с обыском. Но Дора не хочет идти к тете Марте. Нет, к ней нельзя, она обо всем сразу догадается. Для Вики это может кончиться очень плохо.

Жофи просунула лицо между прутиками галереи и, как маленький узник, посмотрела вниз, в темный колодец двора. Если бы папа был жив, Дора могла бы ночевать в его кабинете, она уж, наверное, не боялась бы Тобиаша. Где же ее пристроить? Куда им пойти? Квартира эта мамина, и распоряжается здесь мама. Вот когда Жофика вырастет и поступит на работу, если, конечно, она кому-нибудь понадобится, тогда она сможет звать к себе в гости кого захочет и даже на много дней. Но пока этого нельзя делать. Дора сидит и молчит. У нее все ботинки в пыли. Жофика впервые подумала о том, что будет с Дорой, если Вики не вернется. Она и раньше никому не была нужна, теперь и подавно; но должен же быть какой-нибудь закон для таких детей, которые никому не нужны!

Вышла тетя Нанаши. Увидев девочек, она засмеялась. Дора испуганно вскочила со скамейки.

– По мне, сидите сколько хотите, – сказала тетя Нанаши, обмахиваясь. – Вот сычата! Чего вы спать не идете?

Жофи втянула ноги в шлепанцах под длинный халат. Тетя Нанаши вернулась в кухню, и было слышно, как она рассказывает дяде Нанаши, что соседская девочка и еще одна малышка прохлаждаются на их скамеечке.

Дора не стала больше садиться и надела на спину рюкзак. Пожалуй, Дора права: ведь пришла она в девять, а сейчас уже не меньше десяти. Дольше оставаться тут, на галерее, нельзя. Спрятать Дору у себя Жофика не может, да и в квартиру Вики ей не попасть. Как быть? На всякий случай она должна одеться. Вдруг за это время придумает что-нибудь. Жофи забежала домой, кое-как натянула юбку, надела сандалии. Вот если бы у нее была своя квартира! Тогда бы Дора просто жила с ней. Как хорошо иметь свой дом, где она сама была бы хозяйкой, сама распоряжалась! Дом… Хоть бы кровать свободная нашлась! Но где в этом большом городе найдешь свободную кровать? Да еще чтоб хозяин ее оказался твоим знакомым!

Когда Жофи вернулась на галерею, Доры нигде не было видно. У Жофи прямо подкосились ноги: неужели Дора не дождалась ее, неужели застыдилась, схватила свой рюкзак и убежала? Дора ведь такая самолюбивая! Наверное, теперь шагает одна по пустынным улицам! Но Дора никуда не ушла, она только спряталась. Когда она подошла к дверям Нанаши, Жофи задрожала от радости. На этот раз Жофика опустилась на скамеечку. Все! Выход найден! Есть кровать, которая сейчас пустует и на которую можно уложить Дору.

– Пошли! – сказала Жофика решительно. – Постарайся пройти еще немного!

– Куда ты хочешь вести меня?

– Идем, говорю, со мной!

И Дора пошла. Она ничего больше не спрашивала, только покорно плелась рядом, устало перебирая ногами, спотыкаясь о камни. Раньше Дора первой находила выход из любого положения, она всегда знала, что делать в трудные минуты. Теперь ее не узнать… Школу в восемь запирают. Как пробраться в закрытое здание? Что скажет Дора, когда узнает, куда ее ведут? И захочет ли она вообще войти туда?

Переулки, по которым они шли, были совсем безлюдны. Жофи никогда еще без взрослых не ходила так поздно по городу. Все вокруг было ново и диковинно. Деревья казались длинными-предлинными, а шорохи очень громкими. Когда перед ними выросло школьное здание, Дора остановилась на углу и с тоской подняла на Жофику глаза. Жофика нахмурилась. Уж не думает ли Дора, что она ее обманула: привела на площадь к их, Вадасов, квартире, и теперь бросит просто вот так у ворот, на улице?

– Здесь есть одно место… Где я служу…

Дора от удивления раскрыла рот.

– Ну да… Я тут убираю в одном месте, обед варю, в общем я приходящая. Меня наняли, понимаешь? Дядя Пишта нанял. У него ведь нет никого, всех его родных убило бомбой. Дядя Пишта только на вид противный. А на самом деле он очень грустный. Ты можешь у него переночевать.

Конечно, с дядей Пиштой иногда бывает очень тяжело. Сегодня, например, он ее побил, не говоря уже о том, что ругался, но зачем запугивать Дору?

– Значит, к швейцару идти мне на ночь?

– Да. Завтра утром я тоже приду и мы с тобой будем готовить.

– А он пустит меня?

– Если я попрошу – пустит.

Жофика посмотрела на Дору. Та плакала. В последний раз Жофика видела ее плачущей там, на Добогокё. Обычно, если Дору что-нибудь терзало, она ругалась, совсем как дядя Пишта.

На колокольне раздался бой часов.

Они уже подошли совсем близко к школе, когда к дому номер девять подъехала машина. Девочки прижались к стене. Из такси вышли тетя и дядя Биро. Они скрылись в подъезде. Теперь подруги прошмыгнули через площадь к школе. Жофика нажала ручку двери – конечно, напрасно. Она ощупью отыскала звонок. Пришлось звонить минут пять, пока появился Секей. Поверх ночного белья он наспех набросил дырявый халат. Он долго смотрел в глазок и лишь после того, как узнал Жофику, отпер дверь.

Ну, это уж слишком! Выходки старого Понграца в конце концов переходят всякие границы! До чего дошел! Уже и на ночь вызывает к себе учениц! Читать он, что ли, вслух заставляет себе? Одной ему мало, так парами теперь ходят! А он, Секей, вставай тут. Самый сладкий сон перебили. Даже директриса и та не ходит после десяти, а эти две сопливые так и прут, будто к себе домой. Хотя что их винить! Это старый Понграц белены объелся. Скажите пожалуйста, изнутри завесил свою дверь, чтобы сквозь стекла света не было видно, знать, мол, ничего не знаю. Может, он велел сварить себе чего-нибудь или, скорее всего, погнал Жофию Надь в аптеку. Пользуется тем, что девчонка, как скотинка бессловесная, все терпит. Задает же ей этот старый хрыч перцу по утрам! И за чем он их посылал в такую пору? Вечно выдумает что-нибудь. А тут бегай взад-вперед, отворяй да затворяй двери. Уходить станут – опять беги, вставай с постели. Хоть ябедничать не в его характере, но об этом все-таки придется доложить директрисе.

В коридоре подвального этажа горел свет. "ПРОСЬБА НЕ СТУЧАТЬ!" – стояло на новой, сделанной Жофикой табличке. Ворча, Секей направился к себе. Дора остановилась.

– Ты подожди меня тут, – сказала Жофи. – Я пойду вперед.

Воздух в комнате был затхлый. В холодном помещении ночью особенно чувствовалась сырость. Дядя Пишта спал. Жофика без труда отыскала выключатель – сколько раз стирала она с него пыль!

Понграц всполошился. Присев на кровать, он заслонил глаза рукой от света и стал моргать, потом уставился на Жофику своим колючим взглядом. Нет, все же он смотрел не так, как обычно: казалось, Жофика ему снится и даже во сне злит чем-то.

– Дядя Пишта, вам не хочется иметь ребенка? – спросила Жофика.

Понграц посмотрел на часы. Семь минут одиннадцатого. Что это она вдруг пожаловала среди ночи да еще несет всякий вздор?

– Тут одной девочке некуда деваться, я не знала, к кому ее вести…

Чего она мелет? Какого ребенка? Уж не принесла ли она часом одного в сумке, чтобы зажарить на сон грядущий? Нет, девчонка не снится ему. Стоит себе спокойно, пялит на него свои глазищи и несет несусветную чепуху.

– Какого черта тебе надо в такую пору? – вскипел Понграц.

Конечно, можно бы и не орать на нее, но что же делать, если у него иначе не получается? А она вовсе не сердится, не огрызается, а будто стряхивает с себя его грубость, как собака воду, и, улыбаясь, разбирает соседнюю постель. Схватила думочку Марчи. Знает ведь, дрянь, где наволочки лежат, и уже тянет одну из них на думочку. Неужто всерьез притащила сюда какого-нибудь ребятенка? Ну, тогда он выскочит в окно вместе со своим гипсом и переползет через угольную гору. Совсем, что ли, рехнулась эта недотепа?

Болтает и болтает. Чтоб он пустил девочку на пару дней, ей, мол, некуда деваться! Что его квартира, приют или богадельня? Гляди, уж и кровать постелить успела, главное – без спросу, и ведь он, старая размазня, не скажет ей, чтобы она шла восвояси и у себя дома распоряжалась. Подумать только, от горшка два вершка, а вертит им, как захочет. Пусть скажет спасибо, что есть кому проучить ее. Не проучи он Жофи утром, не пожалел бы теперь…

– Кого ты, черт побери, привела еще на мою голову? – рявкнул он. Опять какое-то мутное дело. Все у этой Жофи не чисто. Взять хотя бы историю с матерью или с тем типом, к которому он подослал Андраша Киша. Интересно, чем кончилось у каменщика дело? Что стоило Андрашу Кишу зайти? Он, Понграц, ведь хотел предупредить: полегче, мол, на поворотах, потому что Жофи приходится дочерью Габору Надю, стало быть, и Халаши не просто техническим в музее работает. Не зашел! Тоже не из покладистых, даром что земляк, даром что внук Капашей-Кишей.

Ну, это уж чересчур. Выбежала за дверь и уговаривает кого-то. Не нужен ли ему ребенок! Холере нужен ребенок – не ему!

Жофика ввела Дору. Понграц облокотился о спинку кровати. Жофика подошла к нему и, словно собираясь успокоить его, положила руку на подушку. Дора осталась в дверях. Она смотрела на старика не мигая, готовая в любую минуту сорваться с места и исчезнуть в дверях. Где она такую подобрала? Но спрашивать Жофи – напрасный труд: разве она когда-нибудь расскажет толком?

– Ну-ка, поди сюда! – позвал Понграц незнакомую девочку.

Скажите на милость, даже не шелохнулась. Стоит как вкопанная. Вся в пыли, рюкзак за плечами, будто у странника какого. И чего она явилась сюда? Он пока еще не собирается открывать у себя на старости лет детский сад. Ему тошно при одной мысли, что кто-то тут рядом будет посапывать. Здесь, в этой комнате, вот уже тринадцать лет никто, кроме него самого, не спит, ни одна живая душа. Выгнать? Как-то совестно. А где она спит вообще? Недотепа говорит, что у нее нет квартиры.

– Убирайся домой! – набросился он на Жофику. – Одиннадцать сейчас бить будет. Не дай бог, узнаю еще раз, что ты на улице в такую пору!

Выпороть бы ту мамашу, что позволяет ей среди ночи бродяжничать! Что она тут шепчет еще? Пусть снимет с его шеи руку да оставит в покое. Эржи тоже шептать любила. Интересно, сколько девчонок – и все на один лад, все шепчутся, а когда шепчутся, похожи друг на друга. Ишь ты, наказывает, чтобы уложил Дору спать и не обижал, потому что Дора очень грустная. Будешь тут грустной, когда наградили таким чудным именем. Разве же могут так звать порядочного человека? Тоже утешительница нашлась – обнимает теперь свою черномазую подружку. Куда она? Убежала. Чего это Секей разорался? Вечно проклятый недоволен чем-то. Сам ничего ровным счетом не делает, только жиреет. Взять хотя бы нынешний день: ну какая польза была от него сегодня, а жалованье получает. Вот хныкать да наушничать – это он мастер.

Девонька понемногу осваивается, уже рюкзак сняла. Но все еще жмется у дверей.

– Ну чего ты? На дворе ночь, а она стоит, как истукан! Вон вода, мойся. Не ляжешь же в постель чумазая!

Ну и щупленькая же! Есть у нее хоть тряпка какая, чтобы одеть на ночь? Головой мотает – нету, значит, ничего. Выползай, стало быть, дядя Пишта со своей больной ногой из кровати и ищи рубаху. Только пусть она не надеется, что получит сейчас шелковую сорочку – шелка здесь не водятся, придется уж ей переспать в его рубашке, как раз до пят будет. Дора. И эта немая. Ни звука. Откуда, с небес, что ли, свалилась она сюда? Физиономия-то у девчонки, кажется, знакомая. Да, да, он определенно видел ее. Теперь юркнула в кровать и укрылась с головой. Нет, она не дождется, чтобы он начал обхаживать ее: что-де с тобою, дочка, стряслось? Пусть нечистый выспрашивает! Он спит себе, ничего не знает и знать не желает. Одну ночь как-нибудь выдержит. Но завтра пускай забирают, куда хотят, у него не гостиница.

Уж не задохнулась ли она? Не слышно даже, как дышит. В чужой кровати, а не пошевелится. На кой леший она ему далась? Прислушивайся тут, шевелится или не шевелится! И где только эта растяпа подобрала ее? Собственно, почему ей некуда было податься? Э-э-э, жива все же, вон посапывает, видно, очень уморилась, башмаки в пыли, может, она откуда из деревни удрала, а мать там ревмя ревет по ней. Нет, скорее всего у нее нет матери, из приюта сбежала, наверное. К порядку, знать, приучена лучше, чем недотепа, вон умывальник вымыла за собой, не пришлось указывать, и одежду свою честь-честью сложила. Спит. Теперь уже и лицо показалось из-под одеяла. Вовсе она не уродина. Вот каким господином Понграц стал на старости лет, даже на ночь компания появилась.

Он снова вылез из постели. Взял рюкзак Доры и пощупал его. Интересно, с каким приданым она пришла?

Понграц развязал мешок и вытрусил его на стол. Вещей оказалось негусто: вязаная красная жакетка, зубная щетка,, сшитый из меха заяц да венгерская хрестоматия для пятого класса.

загрузка...