загрузка...

    Реклама

2

Новая квартира отличалась от старой еще и тем, что в ней не было Тэри.

Жофика любила Тэри, ее крутой лоб и льняные, едва заметные брови, а больше всего ее пение. Когда она пела, Жофи подкрадывалась к двери кухни и слушала. Песни были странные-странные. Их научила Тэри петь еще бабушка где-то в задунайской деревне. Они были длинные, без мотива. В песнях Тэри рассказывала печальные истории о смертоубийствах и почти всегда о кражах. "Хорошая девушка, только нелюдимая!" – говорила мама о Тэри, а Жофика молчала, потому что Тэри, конечно, была очень даже "людимая". Только было две Тэри – одна для папы и мамы, другая для дворника, продавцов и почтальона. Та, другая Тэри, хохотала и пела без умолку. Была еще и третья Тэри, Тэри для детей, цветов, что росли на подоконниках, и животных. Эта Тэри нисколько не походила ни на кого из знакомых Жофики. Она никогда не кричала на Жофи, если даже та путалась у нее под ногами в кухне или била посуду. В такие минуты, бывало, Тэри только пробурчит: "Мыть и бить – это я понимаю, но не мыть и бить – это чудеса!" Тэри останавливала на улице совсем чужих детей, утирала им носы, стряхивала пыль с одежды, если они падали. Каждый день Тэри собирала косточки и остатки мяса и по дороге домой – а ведь она жила очень далеко – отдавала все одной собаке, которая была "вечно голодна у своих хозяев-злодеев". Цветы в комнате она всегда поливала из серебряного стаканчика Жофики и всякий раз, когда на фикусе появлялся новый росток, качая головой, говорила: "Ай да фикус-молодчина!"

Тэри по-прежнему будет приходить в тот дом, где они раньше жили, только теперь уж к Мюллерам. Мама говорит, что ей все равно, где зарабатывать. Но ей, конечно, не все равно. Жофи это хорошо знает. В последний раз, когда Тэри сидела у них на кухне, она только нажимала пальцем на весы, а песни ни одной не спела.

Здесь, в этой крошечной квартире, было бы стыдно просить Тэри о помощи, да Жофика уже и сама стала старше. На прежнем месте, конечно, они не могли обойтись без Тэри: там был кабинет, приемная, еще две большие комнаты и всякие другие помещения. Мама приходила поздно, а папа обедал дома, вместе с ней, с Жофи. Теперь они с мамой разделили всю работу между собой, по крайней мере на летнее время, пока Жофике не надо ходить в школу. Мама убирает свою комнату и ванную, а Жофи свою, потом еще кухню и полутемную комнатку, она же закупает продукты и моет посуду. Обедать летом, пока мама не пойдет в отпуск, Жофи придется одной: мама будет готовить и оставлять все в холодильнике. Распорядок дня, который мама составила для нее с первого дня школы, этим летом немного изменился. По-прежнему подъем, умывание, завтрак – но теперь к этому прибавилась еще закупка продуктов, уборка и обед. После обеда Жофи должна находиться у тети Като, чтоб не слоняться весь день одной по квартире. Жаль, что Марианна уехала и Жофи одной будет очень скучно. К пяти часам мама возвращается с работы, и Жофике к этому времени надо быть дома. Там она может отдыхать, читать – делать все, что ей захочется. Впервые в жизни она имела свой ключ от квартиры.

Встав утром с постели, Жофика увидела, что мама перед уходом на работу убрала свою половину. "Бедняжка, ей приходится так рано вставать". Молоко уже остыло, но Жофи не стала его разогревать, а выпила так, заедая хлебом с маслом. На кухонном столе она нашла записку. Мама написала, что нужно купить на рынке. Тут же лежали деньги. Жофи принялась мыть посуду. Она осторожно брала каждую чашку, тарелку. Теперь ведь жизнь станет труднее, они будут жить не на два жалованья, а только на одно.

На Жофи был мамин передник, такой большой, что его пришлось завязать на шее узлом. Жофи переполаскивала посуду в раковине. Она задумчиво водила пальцем по блюдцу с розочками. Здесь все было чужим и незнакомым, даже раковина не такая, как их прежняя. Бывало, когда зимой рано стемнеет и дворник дядя Шош не успеет зажечь свет на лестнице, она боялась сама спускаться: в полумраке сливались края ступенек. Тогда папа брал ее за руку и вел вниз. Все страхи тут же рассеивались, а шагать становилось легко и просто. А теперь все кругом стало, как в те зимние сумерки: ничего нельзя сквозь них разглядеть.

Не успела Жофи окончить работу, как в дверь позвонила Валика. Она давно обещала зайти, но все никак не могла выбраться. У Валики ведь так много дел. Она сказала, что не смогла бы прийти вечером, когда мама дома, потому что после обеда дежурит. Валика отдала Жофике папины вещи, которые оставались в поликлинике. Жофи тут же узнала портфель и отвела от него глаза. Он был старый, облезлый, потрепанный. В прошлом году к нему приделали новую ручку, потому что папа никак не хотел с ним расставаться. Это его студенческий портфель. Она упорно смотрела на Валикины босоножки: две беленькие перекладинки вдоль, две – поперек. "Мы должны говорить всегда коротко и ясно!" – учила тетя Марта. Поймет ли Валика, что именно Жофи хочет у нее узнать?

Валика поняла, только не смогла сразу ответить. Да, она слышала прощальные слова бедного доктора, но что он хотел сказать? В кабинете как раз находился Радикулитный, и ей пришлось его одевать, потому что он с перепугу никак не мог попасть в рукав пиджака. Габор Надь в тот день пришел на работу не такой, как всегда: лицо серое, землистое. Но, верный себе, доктор продолжал шутить и был даже разговорчивей обычного. Ей приходилось бегать из кабинета в кабинет, так как Вера, что работала при главном враче Шомоди, в тот день заболела. Кабинеты были смежные, но, когда Габору Надю стало плохо, она находилась как раз в соседней комнате. Еще Минуту назад Валика слышала его смех, а потом Радикулитный вдруг закричал и ворвался в кабинет Шомоди. Когда главврач и Валика подбежали к Надю, тот лежал головой на столе. Доктор молчал, но по его глазам было видно, что он узнает Валику. Его лицо выражало смущение, казалось, что ему неловко было за себя: как это он, врач, сейчас возьмет и умрет на глазах у больных. Он начал что-то говорить, но так и не закончил фразы.

Как она может девочке рассказать все это! Проще всего ответить: не знаю, мол, что хотел передать твой отец. А вдруг больной слышал больше, чем она? Как ей не пришло в голову спросить его об этом? Хотя вряд ли. Ведь Радикулитный еще долго метался в коридоре, он сказал бы об этом Валике. Но надо проверить. По правде говоря, она не помнила фамилии того больного. У них в поликлинике привыкли называть всех ходячих больных просто по болезням; например, того старика она знала как Радикулитный, потому что он лечился от радикулита. Конечно, если хорошенько поискать, она сможет найти его карточку. Но для чего это Жофике? Ладно, раз надо – значит, надо. Она отыщет карточку и потом позвонит ей по телефону. Но, кажется, его фамилия Понграц, на "медицинском" языке просто Радикулитный. Есть, например, в поликлинике одна больная, Аранка Юхас, так ее окрестили Болицветом, потому что у нее что ни день, то новая болезнь, жалуется на какую-то странную ломоту в костях, а на самом деле у нее нигде ничего не находят. Валика стала прощаться. Она попросила Жофи поцеловать маму, велела ей быть послушной девочкой и обещала иногда навещать ее и маму. Валика сказала, что постарается сегодня же сообщить фамилию Радикулитного. Прямо сейчас пойдет в поликлинику и разыщет карточку. Она ее узнает непременно, так как край карточки загнут.

Когда Валика ушла, Жофи открыла портфель. В нем оказались две книги, какие-то записки, кулек с конфетами и пустая квадратная коробка. Жофика собирала коробки. Как только у папы в поликлинике освободится какая-нибудь коробка из-под медикаментов, он обязательно приносил ее Жофике. Конфеты в кулечке были с малиновой начинкой. Жофика называла их "карамель-папа", он всегда покупал такие, когда они шли в кино или ехали за город. Тогда они с папой тоже собирались в кино! Жофи вынула одну конфетку, но, подумав, решила не есть ее. Она положила конфетку обратно в кулек, кулек – в коробку, а коробку спрятала в нижний ящик кухонного буфета, где лежали ее вещи. Книги и исписанные листки Жофи положила на письменный стол. Мама не разрешила ей забрать со старой квартиры ни одной коробки, она сказала, что не собирается копить разный хлам. А теперь у Жофи опять есть одна коробочка!

Уборка шла довольно легко, только с постелью пришлось порядком повозиться: подушки ни за что не хотели гладко ложиться в ящике софы. Жофи даже поцарапала в одном месте полировку. Мама, конечно, увидит. Она всегда все видит. А у мамы руки умелые, ловкие, не такие, как у Жофи. За что она ни возьмется в хозяйстве – все получается хорошо. Теперь надо было протереть зеркало. Один круг, второй… Рука, державшая тряпку, остановилась. Две коротенькие косички, длинная шея. Интересно, что думают о ней другие? У мамы копна рыжевато-каштановых волос, малюсенькие руки, зеленоватые глаза. Вся она такая тоненькая, как мальчик. Мама некрасивая. Зато папа был немного лысый и очень длинный, спина у него чуточку горбилась, очки сползали с носа, и тогда он походил на филина. Вот папа был очень-очень красивый! А сама она, Жофика, похожа на маму. Что поделаешь! Только руки у нее большие, с длинными пальцами, точь-в-точь как у папы. Да, вот это руки! Бедная мама, сидит в своем институте и думает, что ее дочка уже все купила. А разве она может теперь уйти из дома, не дождавшись звонка Валики и не узнав ничего про Радикулитного?

Жофика не знала, что мама в это время находилась не в институте. На девять утра было назначено совещание в министерстве просвещения, и она предполагала пробыть там до обеда. Однако совещание окончилось раньше, и мама решила наконец побывать у классного руководителя Жофики, Марты Сабо. Как-никак Марта Сабо, узнав о смерти Габора, тут же пришла к Жофике, а в день похорон была на кладбище, и даже не одна, а с подругами Жофики по классу. Давно пора нанести ответный визит. Тем более что, если хорошенько припомнить, она, Юдит Надь, в этом году заходила в школу всего один раз, и то в начале учебного года. Просто не удавалось никак урвать время для школы.

Но так ли это? Конечно же, нет. Время нашлось бы. Просто она не любила встречаться с Мартой Сабо. Господи, почему именно Сабо стала классным руководителем ее дочери? Ведь они вместе с Мартой учились в университете и даже в школе: она, тогда еще Юдит Папп, сидела на первой парте рядом со своей будущей золовкой Като Надь, а Марта – сразу за ними, на второй парте. В университете после экзаменов по педагогике именно ее и Марту Сабо профессор Паллаи поздравил с успешным окончанием и предложил остаться при кафедре педагогики. Он пророчил обеим девушкам блестящее будущее. Тогда Юдит почувствовала, что добилась всего, о чем мечтала, а Марта, засмеявшись, ответила, что не намерена устраиваться в университете. "Я училась для того, чтобы учить детей", – сказала она. Потом Юдит надолго потеряла Марту из виду. Они встретились снова лишь в школе, когда Юдит привела Жофи в первый класс. Оказалось, что Марта Сабо преподает венгерский язык в старших классах.

Они узнали друг друга и, конечно, расцеловались. Но после этой встречи виделись редко. Только когда Жофи перешла в пятый класс – именно в класс Марты, – они были вынуждены возобновить знакомство. Первый шаг к этому сделала Марта, она пришла к Надям как классный руководитель Жофики. Увидев ее, девочка настолько растерялась, что не смогла вымолвить ни одного слова. Юдит Надь тоже смутило это посещение. Но в конце концов они нашли общую тему для разговора: стали вспоминать своих однокашников. Марта рассказала о себе. Оказывается, она в течение нескольких лет учительствовала на периферии, а потом ее пригласили в столицу. У Юдит судьба сложилась по-другому. Проработав четыре года в университете, она попала в Институт экспериментальной педагогики.

Марта никогда не отзывалась плохо о Жофике. Но Юдит смущало, что дочь учится плохо, и она старалась по возможности избегать школы! Ведь ее труды по детской психологии обсуждаются преподавателями на занятиях вечерних курсов усовершенствования. Конечно, Марта Сабо правит небрежные тетрадки Жофи и забавляется мыслью, что Юдит Папп неплохо пишет о воспитании детей, но плохо воспитывает собственного ребенка,

Ох уж эта Жофика! Ее и послать-то ни за чем нельзя, Она будет простаивать под чужими дверьми, почесывая одной ногой другую и не решаясь даже позвонить. Если не выйдет кто-нибудь случайно и не спросит у нее, что ей надо, она может простоять так целый час. Жофику не увлекает ни один из предметов, да и вряд ли ее можно вообще чем-либо заинтересовать. Ни любознательности, ни чуткости. Уроки делает кое-как или вовсе не делает. Вот тут и разбирайся. С одной стороны – работы по педагогике, с другой – Жофика! При одной мысли о школе ей становилось не по себе.

Марта жила напротив школы, в крошечном, одноэтажном доме, подоконники которого были на уровне головы прохожих. Марта заготавливала на зиму дыни и как раз перевязывала последнюю банку, когда к ней вошла Юдит Надь. На самом видном месте в комнате, на маленькой этажерке, красовалось безвкусное, пунцового цвета сердце. К нему были прикреплены маленькие металлические патрончики, напоминавшие футлярчики от губной помады. В каждый патрончик было вклеено по засушенному цветку. На верхней части сердца золотыми буквами сообщалось, что это память о Дне учителя. По стенам, почти касаясь друг друга, были развешаны фотографии в рамках. С них смотрели серьезные и улыбающиеся лица детей. Одни сидели за партами, другие – стояли. Были и групповые снимки. В центре каждой группы обязательно находилась маленькая девочка с большим бумажным щитом в руках, где были обозначены класс и учебный год. На последнем снимке, за спиной девочки со щитом, хмуро щурилась Жофика.

"Жофи будет моей копией, – подумала Юдит. – Мои волосы, моя линия губ, даже цвет глаз. Она станет красивой, стройной девушкой. Все хорошо, если бы не эти неуклюжие руки подростка. Просто божье наказание, что именно это перешло к ней от Габора. Насупилась, не любит, когда ее фотографируют, точно сердитый гномик. Ни искры юмора, ни гордости. Обидно, что Жофи растет таким серым ребенком. Ее даже нельзя принять в пионеры. Слабые ученицы должны сидеть дома и готовить уроки. До чего безобразно это сердце, как можно держать в квартире подобные вещи! Марте тридцать семь лет, она одних лет со мной, но выглядит значительно старше. И не хочет перейти работать в институт. Ведь мы же отбираем педагогов-практиков. В Марте тоже нет ни капли гордости, как и в Жофике".

"Ни одной твоей черточки нет в Жофи, – думала Марта Сабо. – Внешне она похожа на тебя – тот же цвет волос, тот же взгляд. Только это ничего не значит. Нет тебя в ее словах, делах, мыслях. Не ты задумчиво смотришь в окно на уроке, не ты встрепенешься, когда я вдруг сделаю замечание. Тебя бы не пришлось одергивать, о нет, ты бы следила за каждым словом учителя – и еще как следила! – лишь бы выдвинуться, лишь бы обратить на себя внимание! Ты всю жизнь отличалась прилежностью, готова была всех смести со своего пути, лишь бы быть первой. А твои книжки! Да издай ты семьдесят семь томов, все равно останешься тем, чем была, все той же Юдит Папп, знавшей наизусть все уроки, Юдит Папп, написавшей лучшее сочинение о весне. Тогда ты не поленилась перечитать все, что сказано о весне у Гёте и Гейне, изучила целый том по метеорологии и "Капитальную ботанику". Правда, в лесу забыла побывать да, наверное, так и не узнала, как пахнет живой ландыш. Юдит Папп, ты всегда видишь лишь то, что у тебя под самым носом, – например посредственные отметки в табеле Жофи. Разве тебе дано понять, что девочка полна порывов и стремлений? Только ее привлекает то, что никогда не привлекало тебя. Она как шар, который никак не ухватишь. Вот он и катится из одной стороны в другую. В девочке есть секрет, в ней спрятана пружинка; отыщешь ее – и Жофика твоя. Рано или поздно я найду эту пружинку, а как мне удалось это, вряд ли будет описано в книге. Писать книги я предоставляю тебе. Впрочем, найдется когда-нибудь человек, который скажет тебе в глаза, какого мы мнения о твоих писаниях. Ты нисколько не изменилась, выглядишь моложе своего возраста лет на десять. Конечно, применяешь отличную косметику "Лентериц". Вон. в самой середине этого сердца, – вкладыш от твоей губной помады, он первым отлетел, потому что твоя дочь плохо приклеила его, и мне с трудом удалось водворить эту безделушку с незабудкой на место. Тебе не нравится в моем доме. Но если бы ты соизволила подойти поближе к сердцу, на которое косишься с таким презрением, то под цветком незабудки смогла бы прочесть: "Любимой учительнице от Жофи Надь". Понимаешь ли ты, как нелегко было Жофи сказать о своей привязанности. Понимаешь ли ты, что заключено в этом сердце, которое для тебя только безвкусица".

"Что за ужасная квартира, – думала Юдит Надь. – Я просто не знаю, куда девать глаза. Для чего она только хранит это ужасное сердце? А салфетка под телефоном! А эти вышитые крестиком красные зайчики! Бррр! Как она может жить среди подобных украшений!"

В это время в квартире Юдит Надь зазвонил телефон. Валика сообщила Жофи, что настоящая фамилия Радикулитного Понграц, зовут его Иштваном и что работает он швейцаром при Совете 1-го района.

загрузка...