загрузка...

    Реклама

ГЛАВА 15

Выйдя на улицу, мы убедились, что мороз за минувшую ночь ничуть не ослабел, а небо вновь сияет голубизной. За ночь ветер намел вдоль стен высокие сугробы, снеся туда весь снег с середины двора. В результате получилось довольно странное зрелище. Мы вышли из монастырских ворот. Обернувшись, я заметил, что привратник Багги смотрит нам вслед. Встретив мой взгляд, он поспешно опустил голову. Лишь оказавшись вне пределов монастыря, я позволил своему лицу отдохнуть от сурового и надменного выражения.

– Клянусь кровью Господа нашего, до чего приятно уйти от этих въедливых глаз, – пробормотал я, окинув взором занесенную снегом дорогу.

Все вокруг, даже болота, сияло белизной, на фоне которой резко выделялись обнаженные деревья и заросли болотного тростника. Далеко впереди виднелась свинцовая гладь моря. Я не забыл захватить с собой посох и теперь тяжело опирался на него.

– Хвала небесам, у нас есть непромокаемые боты, – провозгласил Марк.

– Да, они еще сослужат нам добрую службу. Когда снег растает, все вокруг превратится в грязное месиво.

– Если только снег вообще когда-нибудь растает. Брести по заснеженной дороге было нелегко, и прошло не меньше часа, прежде чем мы оказались на окраине Скарнси. В пути мы почти не разговаривали, ибо настроение у обоих было довольно мрачное. На улицах города нам не встретилось ни души; в ярком солнечном свете особенно бросалось в глаза, что большинство домов пребывает в плачевном состоянии.

– Нам нужна Уэстгейт-стрит, – сказал я, когда мы оказались на главной площади.

На причале лежала вверх дном небольшая лодка, и какой-то чиновник в черном сюртуке осматривал сваленные рядом кипы ткани, в то время как двое горожан стояли поодаль, переминаясь от холода с ноги на ногу. В устье канала, ведущего через болота, стояло на якоре большое судно.

– Судя по всему, это контрабандисты, которые попались таможеннику, – заметил Марк.

– Да. Наверняка они пытались переправить во Францию шерсть.

Мы свернули на улицу, застроенную новыми домами, явно принадлежавшими состоятельным горожанам. На дверях самого большого дома красовался герб города. Я постучал, и дверь открыл хорошо одетый слуга, подтвердивший, что это дом мирового судьи Копингера. Он провел нас в прекрасно обставленную гостиную, где стояли резные кресла, обитые бархатом, а в буфете поблескивала золотая посуда.

– Мировой судья неплохо устроился, – пробормотал себе под нос Марк.

– Неплохо, – кивнул я и подошел к висевшему на стене портрету светловолосого человека с широкой окладистой бородой и суровым взглядом. – Отличная работа. Судя по заднику, портрет писался в этой комнате.

– Значит, судья богат и… – начал Марк и осекся, так как дверь распахнулась и человек, изображенный на портрете, предстал перед нами в оригинале.

То был высокий дородный мужчина лет сорока, в коричневой накидке, отороченной соболем. Взгляд его показался мне еще более суровым и жестким, чем на портрете. Подойдя ко мне, мировой судья крепко пожал мне руку.

– Господин Шардлейк, для меня большая честь познакомиться с вами. Я Гилберт Копингер, здешний мировой судья и верный слуга лорда Кромвеля. Я знал несчастного господина Синглтона. Слава Богу, вы прибыли сюда, чтобы расследовать это злодейское убийство. Я всегда считал, что здешний монастырь является притоном разврата и ереси.

– Да, прямодушие и откровенность отнюдь не характерны для его обитателей, – произнес я и указал на Марка. – Позвольте представить моего помощника, господина Марка Поэра.

Мировой судья холодно кивнул.

– Пройдемте в мой кабинет, – предложил он. – Думаю, вы не откажетесь что-нибудь выпить? Сам дьявол послал нам эту стужу. Надеюсь, в монастыре вы не страдаете от холода?

– Все помещения в монастыре хорошо отапливаются.

– О, в этом я не сомневаюсь, сэр. Монахи не привыкли ни в чем себе отказывать.

Мировой судья провел нас в уютную комнату, из окон которой открывался вид на улицу, и убрал бумаги со стоявших у очага стульев.

– Позвольте мне налить вам обоим вина. Простите за беспорядок, но я недавно получил из Лондона целую кучу бумаг… – Он испустил тяжкий вздох. – К тому же я должен отправлять лорду Кромвелю сообщения обо всех случаях проявления неблагонадежности и об изменнических разговорах. К счастью, в Скарнси таких случаев немного. Правда, бывает, мои осведомители сами выдумывают крамольные разговоры, и мне приходится вести следствие, основанное на пустых домыслах. Что ж, по крайней мере, это учит людей осмотрительности.

– Мне известно, сколь приятно лорду Кромвелю сознание того, что здесь, в центральных графствах, у него есть надежные люди, подобные вам, – с пафосом изрек я.

Копингер кивнул, явно польщенный моими словами. Я отхлебнул вина.

– Превосходное вино, сэр, благодарю вас. Но перейдем к делу, ибо время не терпит. Я хотел бы получить у вас некоторые сведения.

– Сэр, я готов оказать вам любую помощь. Убийство господина Синглтона – это оскорбление, нанесенное самому королю. Столь тяжкое преступление вопиет о возмездии.

Вырвавшись наконец из вражеского стана, я, казалось бы, должен был наслаждаться обществом своего единомышленника, убежденного сторонника реформ, однако, признаюсь, Копингер не вызывал у меня особой симпатии. Я знал, что должность мирового судьи и в самом деле сопряжена с многочисленными и весьма хлопотными обязанностями; но мне было известно также и то, что в большинстве своем судьи умеют обернуть эти обязанности к собственной выгоде. Как видно, даже в таком бедном городишке, как Скарнси, возможностей у мирового судьи было немало, и роскошь, которой окружил себя Копингер, являлась тому лучшим подтверждением. По моему разумению, богатство, к тому же выставляемое напоказ, служит плохим обрамлением для набожности и благочестия. Но следовало признать, что с недавнего времени в Англии появилась новая порода людей, подобных Копингеру.

– Скажите мне прежде всего, как относятся к монахам в городе? – спросил я.

– Горожане не испытывают к ним приязни и считают паразитами, – незамедлительно ответил Копингер. – Они ничего не делают для Скарнси, появляются в городе лишь в случае необходимости и отличаются дьявольской надменностью. Милостыня, которую они раздают, ничтожна, причем беднякам приходится самим отправляться в монастырь, чтобы получить эти жалкие гроши. Так что основной груз помощи неимущим лежит на плечах налогоплательщиков.

– Насколько я понял, монахи владеют монополией на пивоварение.

– Да, и свое пиво они продают по грабительски высоким ценам. К тому же их пиво – отвратительное пойло. Представьте себе, в пивоварне у них живут куры, так что в пиво попадает куриный помет.

– Да, я видел это собственными глазами. Несомненно, куриный помет не слишком улучшает вкус нива.

– А никакого другого пива в городе просто не купишь, потому что никто больше не имеет права его продавать! – воскликнул судья, горестно разведя руками. – Из своих земельных владений монахи тоже стараются получить как можно больше выгоды. Любой здешний арендатор подтвердит вам, что с монахами лучше не иметь дела. С тех пор как казначеем стал брат Эдвиг, стало еще хуже. Подобного стяжателя свет не видывал. Он даже из блохи попытается выдавить жир.

– Да, у меня тоже создалось впечатление, что брат Эдвиг своего не упустит. Кстати, о финансовых делах монастыря. Насколько мне известно, вы сообщили лорду Кромвелю, что монастырь распродает свои земли по заниженным ценам.

На лице мирового судьи мелькнула растерянность.

– Боюсь, сэр, я не могу сообщить вам каких-либо подробностей. До меня всего лишь дошли слухи, но стоило мне предпринять кое-какие изыскания, крупные землевладельцы насторожились и теперь тщательно скрывают свои сделки.

– О ком именно вы говорите?

– Крупнейшим здешним землевладельцем является сэр Эдвард Уэнтворт. Он близок к Сеймурам и находится в приятельских отношениях с аббатом. Они часто охотятся вместе. Среди арендаторов ходили слухи, что некоторые монастырские земли были тайно проданы ему и теперь управляющий аббата передает арендную плату сэру Эдварду. Но у меня не было возможности выяснить, насколько эти слухи соответствуют истине. – Мировой судья сердито сдвинул брови. – Земельные владения монастыря весьма обширны, сэр, и даже выходят за пределы графства. Если бы я обладал большей властью…

– Возможно, я превышаю свои полномочия, – произнес я после недолгого размышления. – Но я послан расследовать все обстоятельства, связанные со здешним монастырем, и продажа земель, несомненно, относится к числу этих обстоятельств. Вы оказали бы мне большую помощь, если бы возобновили свои изыскания. В случае необходимости вы можете использовать имя лорда Кромвеля.

– Думаю, это существенно облегчит мою задачу, – с довольной улыбкой изрек судья. – Я сделаю все, что от меня зависит.

– Благодарю вас. Эти сведения могут оказаться чрезвычайно важными. Кстати, правда ли, что сэр Эдвард доводится родственником брату Джерому, старому монаху картезианского ордена, которого я видел в монастыре?

– Да, это так. Уэнтворт и сам завзятый папист. Я слышал, что этот картезианец открыто призывает к измене и неповиновению. Будь моя воля, я давно вздернул бы его на виселице.

Это заявление привело меня в некоторое замешательство.

– Скажите, а если бы вы действительно повесили брата Джерома, как к этому отнеслись бы горожане? – осведомился я.

– Для них этот день стал бы настоящим праздником Я же сказал, в городе монахов ненавидят. Понимаете ли, Скарнси переживает сейчас далеко не лучшие времена, а благодаря монахам он стал еще беднее. Хотя, конечно, дело не только в них. Здешняя гавань настолько заболочена, что в нее не войдет и весельная шлюпка.

– Да, я видел. Я слышал также, что некоторые горожане промышляют контрабандой. Если верить рассказам монахов, они добираются до реки через болото, что раскинулось за монастырем. Аббат Фабиан сказал, что не раз сообщал об этом городским властям, однако они предпочитают смотреть на подобное нарушение закона сквозь пальцы.

В глазах Копингера вспыхнул настороженный огонек.

– Аббат готов сказать все, что угодно, только бы опорочить городские власти, – заявил он. – К сожалению, сэр, мы не имеем возможности совладать с контрабандистами. У нас всего один таможенник, и он не может каждую ночь бродить по болотам и ловить нарушителей.

– По словам монахов, в последнее время они не раз замечали на болотах какое-то движение и огни. Аббат полагает, что контрабандисты могли проникнуть в монастырь и убить эмиссара Синглтона.

– Сэр, аббат наверняка пытается направить вас по ложному пути. Здешние жители на протяжении многих лет занимаются контрабандой, переправляют шерстяные ткани через болота и отправляют во Францию на рыболовных судах. Но ни у кого из них нет ни малейшей причины убивать королевского посланника. Он ведь прибыл сюда вовсе не за тем, чтобы положить конец контрабандному промыслу. Не так ли?

Я заметил, что при этих словах в глазах Копингера вновь метнулся тревожный огонек.

– Разумеется, нет. Я тоже прибыл сюда не для того, чтобы заниматься контрабандистами. Чутье подсказывает мне, что их деятельность хотя и противоречит закону, но не имеет отношения к смерти господина Синглтона. Убийцу следует искать среди обитателей монастыря.

Мировой судья едва сдержал вздох облегчения.

– Если землевладельцам будет позволено отдать под пастбища больше земель, благосостояние горожан вырастет и у них отпадет нужда промышлять контрабандой, – заявил он. – Большинство мелких фермеров здесь занимаются разведением овец и выделкой шерсти.

– Можете ли вы утверждать, что во всем прочем, кроме контрабанды, горожане вполне законопослушны? Меня интересует, не обнаруживалось ли в Скарнси каких-нибудь тайных сект, приверженцев черной магии или, к примеру, колдунов? Вам ведь, конечно, известно, что монастырская церковь подверглась осквернению.

– Уверяю вас, в городе нет ни сект, ни колдунов, – покачал головой Копингер. – Заведись у нас подобная пакость, я бы непременно об этом узнал. Уж такое мои осведомители не проглядели бы. Конечно, многим людям не нравятся новые порядки, но они понимают, что с этим необходимо смириться. Наибольший ропот вызвала отмена праздников в честь святых, да и то только потому, что в эти дни горожане привыкли не работать. Что до черной магии, уверяю вас, здешние жители не имеют о ней даже отдаленного понятия.

– А бродячие проповедники у вас не водятся? Любители толковать Библию и находить там пророчества, которые им свыше предназначено исполнить?

– Вы говорите о еретиках, подобных тому немецкому анабаптисту, который собирался убить всех богатых и сделать их имущество всеобщим достоянием? Таких следует сжигать заживо. К счастью, у нас таких нет. Правда, в прошлом году один чокнутый малый, подмастерье кузнеца, кричал во всеуслышание, что близится день Страшного Суда. Но мы быстро нашли на него управу. Сейчас он в тюрьме, где ему самое место. Без сомнения, справлять церковную службу по-английски – это благое дело. Но чтение Библии далеко не всегда идет на пользу простолюдинам. Подчас эта великая книга не проясняет, а затемняет их разум.

– Насколько я понимаю, вы относитесь к приверженцам убеждения, согласно которому чтение Библии – удел лишь состоятельных и просвещенных людей, помещиков и домовладельцев? – спросил я, удивленно вскинув бровь.

– Подобное убеждение не лишено оснований, сэр.

– Что ж, паписты, дай им только волю, вообще никому не позволили бы заглядывать в Библию. Впрочем, вернемся к монастырю. Ознакомившись с документами ревизии, я выяснил, что в не столь давнем прошлом здесь творились непотребные деяния. Некоторые монахи были уличены в содомском грехе.

Копингер фыркнул в знак отвращения.

– Уверен, сэр, они предаются этому греху и по сей день, – заявил он. – Один из самых грязных развратников, брат Габриель, ризничий, до сих пор находится в монастыре.

– Пытались ли монахи вовлечь в содомский грех кого-либо из горожан?

– Нет. Но можете не сомневаться, этот монастырь – притон не только содомитов, но и прелюбодеев. Несколько служанок из Скарнси пострадало от их домогательств. Теперь ни одна женщина моложе тридцати лет не согласится работать в монастыре. В особенности после этой истории с пропавшей служанкой.

– Какой истории? Прошу вас, расскажите мне.

– Одна из городских жительниц, совсем юная девушка, сирота, выросшая в приюте для бедных, поступила работать в монастырский лазарет. Произошло это два года назад. Время от времени девушка приходила в город, навещала своих знакомых. А потом вдруг ее визиты прекратились. Когда мы попытались выяснить, что с ней произошло, приор Мортимус заявил, будто девушка украла несколько драгоценных золотых чаш и сбежала. Однако Джоан Стамп, смотрительница приюта, утверждает, что ее воспитанница не способна на подобное. Она не сомневается, что с девушкой случилась беда. Впрочем, Джоан Стамп – всего лишь старая болтунья, и у нее нет никаких доказательств.

– Вы говорите, девушка работала в лазарете? – не в силах скрыть беспокойства, впервые подал голос Марк.

– Да, под началом этого чудовища, монастырского лекаря. Черный гоблин, вот как мы его зовем. Можно подумать, во всем монастыре не нашлось монаха английского происхождения, способного занять столь ответственный пост.

– Скажите, могу я поговорить с госпожой Стамп? – спросил я после недолгого колебания.

– Да, только не торопитесь принимать все ее россказни на веру. Сейчас вы наверняка найдете ее в приюте. Завтра в монастыре день раздачи подаяния, и она вместе со своими подопечными готовится к этому событию.

– Тогда воспользуемся случаем встретиться с этой особой, – заявил я, поднимаясь.

Копингер позвал слугу и приказал ему подать наши плащи.

– Сэр, – обратился Марк к мировому судье, пока мы ждали возвращения слуги. – Сейчас в монастырском лазарете работает молодая девушка по имени Элис Фьютерер.

– Да, я знаю ее.

– Насколько я понял, ей пришлось устроиться работать в монастырь, потому что земля, на которой стоял ее дом, была отдана под овечьи пастбища и она осталась без крова. Мне известно, что выполнение законов о пастбищах находится в ведении мировых судей, и я хотел бы знать – не был ли в этом случае нарушен закон? Нельзя ли что-нибудь сделать для Элис?

Копингер сердито вскинул бровь.

– Можете не сомневаться, молодой человек, в этом случае закон ни в малой степени не был нарушен, – отчеканил он. – Говорю вам об этом с полной уверенностью, потому что земля принадлежит мне и это я решил отдать ее под пастбища. Срок аренды истек вскоре после смерти матери интересующей вас девицы. Для того чтобы земля приносила хотя бы минимальный доход, необходимо было отдать ее под пастбища и, разумеется, снести их дом.

Я бросил на Марка предупреждающий взгляд и примирительно заметил:

– Не сомневаюсь, сэр, что вы поступили в полном соответствии с законом.

– Закрытие монастыря – вот то единственное, что может принести пользу бедным жителям нашего города, – процедил Копингер, не сводя с Марка полыхающих холодной злобой глаз. – Необходимо прогнать прочь этих бездельников-монахов и снести все монастырские здания, наполненные идолами. Конечно, в этом случае количество бедняков в городе несколько увеличится за счет оставшихся без работы служек. Но думаю, в качестве компенсации лорд Кромвель согласится на передачу монастырских земель наиболее достойным горожанам.

– Кстати о лорде Кромвеле, – произнес я, вскинув руку. – Он особо настаивал на том, что прискорбное событие, случившееся в монастыре, должно храниться в строжайшей тайне.

– Я никому не рассказывал о том, что мне известно, сэр. И насколько я знаю, в последнее время ни один из монахов не был в городе.

– Рад это слышать. Аббата я также предупредил о необходимости держать язык за зубами. Однако у многих монастырских служек, вероятно, есть в городе родственники и знакомые.

– Они почти не бывают в городе, – покачал головой Копингер. – Местные жители относятся к монастырским служкам так же неприязненно, как и к монахам.

– Так или иначе, какие-то слухи о произошедшем в монастыре преступлении наверняка просочатся. Из бежать этого невозможно.

– Надеюсь, вы скоро раскроете это злодейское убийство и тем самым положите конец слухам, – заявил Копингер. На губах его играла улыбка, щеки порозовели. – Для меня большая честь познакомиться с человеком, который имеет возможность лично беседовать с лордом Кромвелем. Прошу вас, сэр, расскажите мне, каков он? Говорят, несмотря на свое скромное происхождение, он наделен весьма властным и решительным характером?

– Да, господин Копингер, вы правы. Лорд Кромвель привык действовать решительно, и слова у него никогда не расходятся с делом. О, вот и наши плащи!

Я с удовольствием прервал разговор: меня утомило откровенное подобострастие судьи.

Приют для бедных располагался на дальней окраине города, в длинном одноэтажном здании, явно требующем ремонта. Напротив дома несколько человек сгребало снег с улицы под наблюдением надзирателя. На них были серые блузы, украшенные городскими гербами, слишком тонкие для столь холодной погоды. Увидав Копингера, все работающие почтительно поклонились.

– Прежде все эти люди промышляли подаянием, – сообщил мировой судья. – К счастью, главный смотритель нашего приюта каждый день занимает своих подопечных достойной работой.

Мы вошли в дом, нетопленый и такой сырой, что штукатурка на стенах во многих местах облупилась. В просторной комнате несколько женщин занималось шитьем и прядением шерсти, а в дальнем углу дородная матрона средних лет перебирала сваленные в кучу вонючие тряпки; ей помогали тощие бледные дети. Копингер подошел к ней, сказал несколько слов, и она провела нас в крошечную чистенькую каморку, где представилась как Джоан Стамп, смотрительница, в ведении которой находятся призреваемые в приюте дети.

– Чем могу служить вам, господа?

Ее морщинистое лицо лучилось доброжелательностью, но карие глаза смотрели испытующе и настороженно.

– Господин Шардлейк расследует все обстоятельства, связанные с монастырем, – процедил Копингер. – Его заинтересовала судьба юной Орфан Стоунгарден.

– Бедное дитя, – вздохнула смотрительница.

– Вы хорошо ее знали? – спросил я.

– Я ее вырастила. Ее оставили во дворе этого дома девятнадцать лет назад. Тогда ей было несколько дней от роду. Мы назвали сиротку Орфан. [8] Мы всегда называем так найденышей. Кто родители малютки, выяснить так и не удалось. Главный смотритель дал ей фамилию Стоунгарден, потому что мы нашли ее на дворе, вымощенном камнем.

– Понятно. Значит, девочка росла под вашим присмотром?

– Я забочусь обо всех детях, живущих в нашем приюте. Многие из них недолго задерживаются на этом свете, но Орфан оказалась сильной и выжила. Она всегда была такой веселой, такой прилежной и старательной и вскоре стала моей помощницей…

Внезапно пожилая дама смолкла и прислушалась к детским голосам, доносившимся из большой комнаты.

– Продолжайте, госпожа Стамп, – нетерпеливо бросил Копингер. – Я всегда говорил, что вы слишком мягкосердечны с этими маленькими пройдохами.

– Многим из этих детей отпущен на земле слишком короткий срок, – с жаром возразила смотрительница. – Почему бы за свою жизнь им не испытать хотя бы немного радости?

– Лучше отправиться на небо в младенчестве, чем дожить до старости, стать закоренелым грешником и попасть в ад, – процедил Копингер. – Те ваши питомцы, кому удается выжить, в большинстве своем превращаются в воров и нищих. Продолжайте.

– Когда Орфан исполнилось шестнадцать, главный смотритель решил, что она должна оставить приют и найти работу. Я так думаю, с бедной девушкой поступили жестоко. У нее уже был ухажер, сын мельника, и если бы все сложилось иначе, она была бы сейчас замужем и жила своим домом.

– Насколько я понял, Орфан была хороша собой?

– Да, сэр, очень хороша. Маленькая, хрупкая, с белокурыми волосами и милым нежным личиком. За всю жизнь мне не доводилось видеть более прелестного лица. Но брат одного из наших надзирателей работал в монастыре и сообщил, что в лазарете нужна служанка. Вот Орфан и послали в монастырь.

– Когда это произошло, госпожа Стамп?

– Около двух лет назад. Каждую пятницу, в свой свободный день, бедная девочка непременно приходила сюда, чтобы меня проведать. Она была очень ко мне привязана, так же, как и я к ней. В монастыре ей не слишком нравилось, сэр.

– Но почему?

– Об этом она ничего не говорила. Я всегда внушаю детям, что им не следует отзываться дурно о вышестоящих, ибо это большой грех. Но я видела, что Орфан испугана.

– Какова же была причина этого страха?

– Не могу вам сказать, сэр. Я пыталась выведать у девочки, что ее тревожит, но она молчала. Сначала она работала под началом старого брата Александра. Потом он умер, и его место занял брат Гай. Вы его наверняка видели сами и знаете, что наружность у него не из приятных. Девочка на него и взглянуть боялась. А самое главное, она больше не хотела встречаться с Адамом, сыном мельника. Он приходил сюда, чтобы с ней увидеться, но Орфан всякий раз просила меня отослать его прочь. – Смотрительница метнула на меня многозначительный взгляд. – А когда такое происходит, значит, с девушкой обращаются недостойным образом.

– Вы не замечали у нее каких-либо ссадин или синяков?

– Нет, но всякий раз девочка становилась все более унылой и подавленной. А где-то через полгода после того, как Орфан поступила в монастырь, она перестала приходить ко мне. Пропустила одну пятницу, потом другую.

– И тогда вы встревожились.

– Да, сэр. Я решила сама отправиться в монастырь и выяснить, что случилось с девочкой.

Я кивнул, представив себе, как эта кругленькая пожилая женщина ковыляет по ухабистой дороге и колотит в ворота, охраняемые неприветливым господином Багги.

– Поначалу меня не хотели пускать, но я подняла такой шум, что монахам пришлось позвать приора Мортимуса. Ох, до чего грубо со мной разговаривал этот шотландский невежа! Он заявил, что Орфан украла из церкви две золотые чаши и сбежала из монастыря.

– Возможно, именно так все и произошло, – раздраженно заявил Копингер. – Отродья, выросшие в приюте, имеют наклонность к воровству.

– Орфан не могла так поступить, сэр, она была доброй христианкой, – горячо возразила госпожа Стамп и повернулась ко мне. – Я спросила приора, почему они сразу не сообщили мне о случившемся. На это он ответил, что не обязан знать, с кем девчонка водила знакомство. Еще этот жестокий человек пригрозил, что, если я немедленно не уйду, он сообщит о краже властям и Орфан поймают и арестуют. Я рассказала господину Копингеру об исчезновении Орфан, но он отказался заниматься этим делом. Сказал, нет никаких свидетельств того, что в монастыре с девушкой обращались дурно.

– И я был совершенно прав, – пожал плечами Копингер. – Если монах грозился сообщить о краже властям, значит, с вашей ненаглядной Орфан и в самом деле не все чисто и в ее интересах не поднимать шум вокруг этого дела.

– Госпожа Стамп, а как вы полагаете, что на самом деле случилось с девушкой?

– Я боюсь об этом думать, сэр, – ответила она, глядя мне прямо в глаза.

– Но судья Копингер совершенно справедливо заметил: не существует никаких свидетельств того, что с ней плохо обращались в монастыре.

– Я понимаю. Но я слишком хорошо знала Орфан. Она не могла украсть.

– Но возможно, она попала в отчаянное положение…

– Будь это так, сэр, она пришла бы ко мне. Воровать она в любом случае не стала бы. Так или иначе, девочка пропала, и вот уже полтора года о ней нет ни у ни духу. Как сквозь землю провалилась.

– Да, печальная история. Спасибо, госпожа Стамп, что вы уделили нам столько времени.

Я со вздохом поднялся; все мои подозрения по-прежнему оставались лишь туманными предположениями. Мне так и не удалось выяснить ни одного важного факта, проливающего свет на убийство Синглтона.

Госпожа Стамп провела нас в комнату, где дети по-прежнему перебирали ветхое тряпье. Когда мы вошли, они повернули к нам свои худые бледные лица. В воздухе стоял тошнотворный запах старой заношенной одежды.

– Чем занимаются ваши питомцы? – осведомился я у смотрительницы.

– Разбирают вещи, которые принесли нам добрые люди, выискивают такие, что еще можно носить. Завтра в монастыре день раздачи подаяния, и нам понадобится теплая одежда. Погода стоит холодная, а путь предстоит не из легких.

– Да, совершать пешие прогулки по такому холоду не слишком приятно, – кивнул я. – Благодарю вас, госпожа Стамп.

Мы оставили приют для бедных, а пожилая леди вернулась к детям, чтобы вместе с ними перебирать жалкие лохмотья.

Мировой судья Копингер предложил нам пообедать у него в доме, но я отказался, сославшись на то, что мы должны вернуться в монастырь. Хрустя башмаками по снегу, мы вновь двинулись по городским улицам.

– Боюсь, сегодня мы останемся без обеда, – с печалью в голосе предположил Марк. – Когда мы придем в монастырь, будет слишком поздно.

– Ты прав. Давай зайдем в трактир.

Неподалеку от городской площади мы нашли приличное на вид заведение. Хозяин провел нас к столу, стоявшему у окна, откуда открывался вид на пристань. Я заметил, что груженная шерстью лодка, которую мы видели прежде, теперь медленно двигается по каналу в сторону моря, туда, где ее ждет корабль.

– Клянусь мучениями Спасителя нашего, я умираю с голоду, – заявил Марк.

– Я тоже. Но думаю, от пива нам с тобой лучше воздержаться. Ты знаешь, что согласно правилам святого Бенедикта зимой монахам следует принимать пищу только один раз в день. Правда, он устанавливал свои правила для мягкого итальянского климата, но первоначально у нас, в Англии, его требования соблюдались столь же неукоснительно. Представь только, каково это – часами молиться в холодной церкви и лишь один раз в день иметь возможность подкрепить свои силы. Но с течением лет монастыри становились все богаче, а их уставы мягче. Поначалу монахи позволили себе вкушать пищу дважды в день, потом трижды, потом стали лакомиться вином и мясом.

– По крайней мере, они не оставили молитвы.

– Да, молятся они с прежним усердием. И неколебимо верят, что молитвы их помогают душам усопших обрести мир и покой. – Я вспомнил брата Гая, распростертого перед распятием, его страстную мольбу. – Но, увы, они пребывают в заблуждении.

– Признаюсь вам честно, сэр, от всех этих теологических вопросов у меня начинает кружиться голова.

– Значит, Марк, тебе надо укреплять свою голову, господь даровал тебе разум для того, чтобы ты его использовал.

– А как ваша спина? – спросил Марк, пытаясь сменить предмет разговора.

Про себя я отметил, что за последнее время он стал частенько прибегать к подобному приему.

– Сносно. Намного лучше, чем поутру.

Тут трактирщик принес нам пирог с кроликом, и мы занялись едой.

– Как вы думаете, что случилось с той девушкой из приюта? – спросил Марк, утолив голод.

– Это известно одному Богу, – пожал я плечами. – У нас в руках слишком много нитей, но все они обрываются. Откровенно говоря, разговор с Копингером не оправдал моих ожиданий. Так или иначе, мы с тобой знаем, что в монастыре женщины-служанки подвергаются грязным домогательствам. Кто из монахов особенно в этом усердствует? Нам известно, что приор Мортимус не давал проходу Элис, но, возможно, в монастыре есть и другие любители потешить свою похоть. Что касается исчезнувшей девушки, Копингер совершенно прав. Не существует никаких улик, указывающих на то, что Мортимус лжет и на самом деле Орфан вовсе не убежала с похищенными чашами. Старая смотрительница слишком привязана к своей воспитаннице и потому судит о ней пристрастно. А никаких доказательств того, что с девушкой случилась беда, нет, – заявил я и рубанул рукой воздух.

– А как вам понравился мировой судья Копингер?

– Он сторонник реформы, и этим все сказано. В меру своих сил и возможностей он помогает нашему великому делу.

– Он любит говорить о религии, осуждает монахов за то, что они мало помогают бедным, раздают скудную милостыню. А сам живет в роскоши и притесняет простых людей.

– Откровенно говоря, мне он тоже не пришелся по душе. Но тебе не следовало заводить с ним разговор о земле, которую арендовала мать Элис. В конце концов, тебя это не касается. Судья поставляет нам важные сведения, и я вовсе не хочу, чтобы он почувствовал себя обиженным. У нас и так немного помощников. Кстати, я рассчитываю, что он раздобудет для нас какие-нибудь любопытные факты относительно продажи монастырских земель. Тогда может оказаться, что в книгах брата казначея не все так уж безупречно.

– У меня создалось впечатление, что Копингер знает о контрабандистах куда больше, чем хочет показать.

– Несомненно. Я уверен, он берет с контрабандистов мзду. Но сейчас нас это не интересует. Я согласен с Копингером в одном: убийцу надо искать в монастыре, а не среди жителей Скарнси. Прежде всего под подозрение попадают пять старших монахов. – Я принялся считать, загибая пальцы. – Аббат Фабиан, приор Мортимус, казначей брат Эдвиг, ризничий брат Габриель и лекарь брат Гай. Все они отличаются высоким ростом и крепким сложением – за исключением брата Эдвига, которого в ночь убийства не было в монастыре. Все прочие вполне могли нанести Синглтону смертельный удар. И каждый из них имел возможность прикончить больного послушника. Разумеется, лишь в том случае, если рассказ брата Гая об отравлении белладонной соответствует истине.

– А зачем брату Гаю лгать?

Искаженное смертной судорогой лицо Саймона Уэлплея вновь возникло перед моим внутренним взором; мысль о том, что несчастного юношу отравили, чтобы не дать ему сообщить мне какую-то тайну, заставила мое сердце болезненно сжаться.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Одно могу сказать: мы не должны доверять никому из монахов. Все слишком крепко повязаны со своей обителью. Подумай только, если монастырь закроют, разве брат Гай сумеет устроиться куда-нибудь лекарем с его-то смуглым лицом, которое отпугивает людей? Аббат меньше всего на свете хочет расстаться с теми благами, которыми пользуется сейчас. У остальных старших монахов наверняка тоже есть свои неприглядные секреты. Брат Эдвиг, вполне вероятно, занимается какими-то финансовыми махинациями. Подозреваю, на случай закрытия монастыря он уже сколотил изрядный капитал и хранит его где-нибудь в надежном месте. И возможно, ловкий казначей сделал это не без участия аббата, ведь для продажи земель ему необходима монастырская печать.

– А что вы думаете о приоре Мортимусе?

– Этому я ничего не могу поставить в упрек, кроме излишней властности и жестокости. Но признаюсь, он не вызывает у меня ни малейшей симпатии. Что до брата Габриеля, то змеи нечистого вожделения, терзающие его душу, до сих пор не угомонились, в этом я совершенно уверен. Слепой бы заметил, как он пожирает тебя глазами. Полагаю, прежде у него были привязанности среди монахов, и, наверное, больше всего его привлекал юный Уэлплей. Но стоило приехать тебе, показать бедняге Габриелю свои стройные лодыжки, поразить его воображение своим роскошным костюмом, и ты стал главным героем его мечтаний.

Марк, недовольно нахмурившись, отодвинул тарелку.

– Вы не слишком увлеклись деталями, сэр? – иронически осведомился он.

– Юристы должны учитывать все детали, не пренебрегая даже самыми грязными и отвратительными. Габриель производит впечатление вполне безобидного человека. Но мы не должны забывать, что он одержим искушением, а люди, одержимые искушением подчас способны на самые дикие и безрассудные поступки. К тому же над ним нависла смертельная угроза: если всплывет, что после своего покаяния он вновь предался содомскому греху, ему не миновать виселицы. Возможно, Синглтон своими бесцеремонными резкими расспросами привел брата Габриеля в смятение. Не исключено, что он мог решиться на отчаянный поступок, желая защитить тех, кого сам вовлек в грех. Но не забывай, есть еще брат Джером. Сегодня я непременно поговорю с ним. Любопытно понять, почему он называл Синглтона лжецом и клятвопреступником, а не как-нибудь иначе.

Марк, по-прежнему хмурясь, ничего не ответил.

– Ты что, заснул? – проворчал я, охваченный приступом внезапного раздражения. – Или счел себя оскорбленным, потому что ризничий воспылал к тебе грешной страстью? Думаю, бояться тебе нечего. Скорее всего, он все же сумеет сдержать свои порывы и не будет домогаться твоей задницы.

В глазах Марка сверкнула искра обиды.

– Я боюсь вовсе не за себя, сэр, – отчеканил он. – Я тревожусь за Элис. Та пропавшая девушка тоже была помощницей брата Гая.

– А ты что, думаешь, это обстоятельство от меня ускользнуло?

Марк перегнулся ко мне через стол.

– Может, будет разумнее, а главное, безопаснее арестовать всех старших монахов и брата Джерома заодно? – шепотом предложил он. – Отправить их в Лондон и там вытянуть все, что они знают?

– Позволь спросить, на каком основании? И как ты собираешься вытягивать у них показания? При по мощи пытки? Мне казалось, ты осуждаешь подобные методы.

– Конечно, я против пыток. Я имел в виду всего лишь жесткий допрос.

– А если мои подозрения ошибочны и ни один старших монахов не имеет отношения к убийству? К тому же арест шести человек невозможно сохранить в тайне.

– Но время не терпит, сэр. И пока убийца на свободе, все мы в опасности.

– Спасибо за предупреждение. Без тебя я этого, конечно, не знал, – саркастически заметил я. – За помни: тот, кто пытается брать подозреваемых на испуг, никогда не узнает правды. Именно так обычно действовал Синглтон, и сам знаешь, к чему это привело. Для того чтобы развязать узел, нужна ловкость, а не сила, и поверь мне, такой запутанный узел, как здесь, не попадался мне никогда прежде. Но я развяжу его. Непременно развяжу.

– Прошу прощения, сэр. Я всего лишь хотел спросить…

– Спрашивай сколько угодно, Марк, – с раздражением сказал я. – Но мне хотелось бы слышать от тебя разумные вопросы.

Досада придала мне энергии. Я поднялся и бросил на стол несколько монет.

– Идем, хватит прохлаждаться. Мы и так полдня потратили зря. В монастыре нас ждет увлекательная беседа с безумным старым картезианцем.

загрузка...