загрузка...

    Реклама

Глава 7

Точкин вошел в кабинет почти сразу же после вызова Корытина. Невысокого роста, худой, стремительный, с цепким взглядом — в нем ощущалась энергия, присущая очень деятельной натуре. Войдя в кабинет, он коротко кивнул Дронго и вопросительно посмотрел на ответсека.

— Это наш сотрудник, Олег Точкин, — представил его Корытин. — А это господин Конти, сотрудник английской радиокомпании. Он делает передачу о гибели Славы Звонарева.

— Давно пора, — буркнул Точкин, — а то все делают вид, что ничего не случилось.

— Ты не горячись, — строго заметил Корытин. — Давай спокойно и объективно.

Господин Конти хочет с тобой поговорить.

— О чем? — удивился Точкин.

— О последних статьях Звонарева, о его замыслах. В общем — обо всем. И о его компьютере. Об информации, которую переписали следователи прокуратуры — Не понимаю, — у Точкина стало злое и непроницаемое лицо, — о какой информации вы говорите, Савелий Александрович? Вы что-то перепутали.

— Ничего я не перепутал. Господин Конти собирается подготовить специальный репортаж об убийстве Звонарева. Специальный, ты меня понимаешь?

— Ничего не понимаю, — разозлился Точкин. — И ничего у меня нет, никакой информации. Я лучше пойду, а вы тут говорите без меня.

Он вскочил, собираясь выйти из комнаты, когда Дронго, достав бумагу, вдруг прочел:

— Корытин Савелий Александрович и Олег Точкин, два сотрудника газеты, которые знают о том, что Сорокин ищет специального эксперта для проведения независимого расследования по факту убийства Звонарева. Вы, кажется, и есть Точкин?

Олег остановился. Минуту он смотрел на сидевшего перед ним человека. Потом шумно вздохнул:

— Вы Дронго?!

— Я имею отношение к этой проблеме, — уклонился тот от прямого ответа. — Во всяком случае, меня просил приехать сюда Павел Сергеевич. Вы все поняли?

— Так бы сразу и сказали, — Точкин шумно вздохнул и плюхнулся на стул. — Только больше никому не говорите, что вы эксперт, иначе вся редакция будет знать о независимом расследовании.

— Сорокин заверил меня, что только вы двое и будете знать о моем появлении в газете. От вас я не стал скрывать, зачем мне нужна ваша информация.

— Приступим, — заявил Точкин, — у меня все записано. Я успел переписать все данные. Если хотите, можете забрать мой «ноутбук».

— Спасибо. Обязательно возьму перед уходом. А пока побеседуем. Как вы думаете, последняя статья Звонарева могла послужить причиной его убийства.

— Не знаю. Раньше был убежден, что могла. А сейчас не знаю. У Славы не было врагов, он был очень порядочным человеком. Свои интервью всегда согласовывал и не менял в них ни слова после того, как его визировал собеседник, никогда не передергивал факты. Знаете, есть журналисты, которые стремятся сделать карьеру любой ценой, не гнушаясь ничем. У Славы был некий профессиональный кодекс чести. Даже люди, о которых он высказывался не очень хорошо, признавали за ним эти качества. Два героя его последней статьи уже пострадали. Одному выразили недоверие, второго тоже ждут неприятности. Но дирижировали ли они убийством Звонарева — не знаю. И вообще мне трудно представить причины убийства. Две недели назад я еще был убежден, что это из-за его последней статьи. Теперь не убежден. У меня нет ответа на этот вопрос.

— Вы с ним дружили?

— Да. Он собирался жениться. У него была чудная девушка. Он собирался сделать ей предложение.

— А на почве ревности? Не было ли у него ревнивого соперника?

— Нет, конечно, — печально улыбнулся Точкин. — Они очень чисто любили друг друга.

— Может быть, у него были недоброжелатели? Он ничего подобного не говорил вам в последние дни? Или угрозы в его адрес?

— Ничего. Следователь меня об этом спрашивал. Нет, никаких угроз не было.

Честно говоря, мы до сих пор в шоке. Почему Слава? Если кто-то хотел рассчитаться с журналистом, который часто выступает на криминальные темы, то откровенно говоря, у нас есть сотрудники, которые связаны с этой тематикой более длительное время, на их счету материалы, где затрагиваются очень известные люди. Но убили именно Славу.

— Вы ведь тоже пишете в основном на криминальные темы?

— Да, это мое амплуа.

— И как вы оцениваете это убийство? Не как друг Звонарева, а как профессиональный журналист, занимающийся этими проблемами.

— Типичное заказное убийство, — пробормотал Точкин, — убийца ждал его в подъезде дома, ждал, когда он спустится вниз. Даже деньги не взял. Это не ограбление, а самое типичное заказное убийство. К сожалению, процент раскрываемости таких убийств самый маленький в стране.

— Он невелик во всем мире, — согласился Дронго, — поэтому я не иду к следователю, чтобы узнать подробности о найденных на месте преступления гильзах, не жду от них возможных свидетельских показаний. Тут все ясно. Убийца давно выбросил свой пистолет, и найти его достаточно проблематично.

— Убийцу или пистолет? — уточнил Корытин.

— И того, и другое, — невозмутимо ответил Дронго. — Но на убийцу можно выйти, если удастся понять, кому именно понадобилось убрать Звонарева. Поэтому мне нужны все записи, черновики и все статьи, которые он готовил за полгода до гибели.

— Я принесу вам их, — кивнул Точкин.

— У него были какие-нибудь контакты в последнее время с криминальными или подозрительными элементами? Иногда у журналистов бывают информаторы из таких типов.

— Возможно, только он об этом никому не рассказывал. У каждого есть свои информаторы, но мы не обнародуем их имена, чтобы не подставлять людей. У Славы тоже были свои информаторы. Но он никогда про них не говорил.

— Даже вам?

— Даже мне, — кивнул Точкин, — и правильно делал. Разве можно рассказывать о людях, которые помогают тебе в работе? Это как в милиции — каждый опер бережет своих агентов.

— Про милицию поговорим в следующий раз, — заметил Дронго, — меня все же интересует круг информаторов Звонарева. Неужели вы никого из них не знали, ни о ком не слышали?

— Некоторых знал. Профессия у нас такая: ни одной статьи не подготовишь, встречаясь с одним человеком. Тут пять, шесть, восемь человек нужно — иначе нельзя составить полное впечатление. А тем более — объективное.

— Мне о Звонареве нужно знать как можно больше. Какой он был человек, что любил, как вел себя в разных ситуациях, как реагировал на несправедливость. Он был равнодушным, эмоциональным, сдержанным? Каким?

— Его главное качество — наблюдательность, — подумав, ответил Точкин. — У него было своеобразное умение примечать детали. Как у хорошего следователя.

Если многие из нас видели проблему в целом, то он замечал такие детали, на которые другие не обращали внимания. Эмоциональным он не был, нет, скорее сдержанным. Но и равнодушным его нельзя назвать. Умел веселиться, радоваться, грустить. Мы готовили материал о детях, попрошайничающих на улице, и я видел, как он переживал это. Но старался не показывать. Даже с Валей особенно много не говорил. Во всяком случае, мне так казалось. Конечно, он гордился своими успехами, но радовался им как-то сдержанно, внутри, не стараясь особенно выказывать свои чувства.

— Он любил выпить?

— Нет. Иногда, после работы, в хорошей компании выпивал, но весьма умеренно. Всегда себя контролировал. Умел держаться.

— У него были враги в редакции?

— Вы думаете — его убил кто-то из наших? — даже улыбнулся Точкин.

— Я пока только спрашиваю, — терпеливо уточнил Дронго.

— Нет, думаю, нет. Не всем, конечно, нравилась его растущая популярность.

Среди журналистов тоже есть конкуренция. Но чтобы из-за этого убивать… Нет, врагов у него не было. Все его любили.

— За исключением Виолы, — напомнил Корытин.

— Какой Виолы? — сразу насторожился Дронго.

— Секретарь Главного, — нехотя ответил Точкин. Было видно, что ему неприятно говорить на эту тему. — Она раньше встречалась со Славой, а потом он переключился на Валю. Виола считала, что он сделал это из-за ее отца, а девушку не любил. Ну, все как обычно. Когда парень бросает одну, она начинает сочинять гадости про другую.

— Я, кажется, видел ее в приемной, — кивнул Дронго, — очень эффектная блондинка.

— Весьма, — кивнул Корытин.

Точкин пожал плечами, предпочитая не спорить.

— Она вам не нравится, — понял Дронго.

— Она не нравилась Славе. А из-за этого у нее испортились отношения и со мной. Виола знала, что мы дружим. В общем, она считала, что это я познакомил Славу с Валентиной, хотя на самом деле все было не так. Но разве можно что-либо доказать? У Виолы отца нет, она живет с матерью в обычной «хрущевке». А у Вали отец известный художник, четырехкомнатная квартира на Тверской. Я не думаю, что Слава предпочел из-за этого Валю. Конечно, нет. Но ему, наверное, было приятно, что дочь такого человека обратила на него внимание. Виола же обычная девушка.

Симпатичная, красивая, толковая, но и только. А Валя интеллектуалка, ходила на все выставки, вернисажи, всякие богемные тусовки. Она очень много сделала для «просвещения» Славы и ему, видимо, все было интересно, весь круг знакомых Вали.

И отец тут ни при чем. Просто ему было интереснее с ней, я так думаю.

Дронго отметил скептическое выражение на лице Корытина, но не стал развивать дальше эту тему. Он задал совсем другой вопрос:

— У него были долги?

— Кажется, да, — ответил Точкин. — Но тоже не такие, чтобы из-за них убивать. Занял определенную сумму денег, чтобы купить квартиру. Очень комплексовал из-за того, что у него не было собственного жилья. Комплекс приезжего. И очень радовался, когда купил квартиру. Пригласил всю редакцию, мы все гуляли на новоселье.

— Он хорошо зарабатывал?

— Неплохо, — Точкин бросил быстрый взгляд на Корытина.

И тот вмешался:

— Наши сотрудники получают неплохие гонорары, — заметил он, — мы стараемся адекватно оплачивать работу наших сотрудников.

— И, конечно, имеете неучтенные ведомости, с которых они не платят налогов, — добродушно заметил Дронго.

— Нет, — встрепенулся Корытин, отводя глаза, — вот это никогда!

По его реакции было ясно, что не все сотрудники газеты платят налоги с получаемых сумм, но это менее всего интересовало Дронго.

— У кого он занимал деньги?

— Вы все же думаете, чти его убили из-за денег? — снова удивился Точкин, — но там была не такая уж большая сумма…

— Вы не ответили на вопрос. У кого он занял деньги?

— Восемь тысяч у главного редактора, пять у нашего главбуха. Кажется, так, но точно я не знаю. По-моему, еще десять у кого-то, но точно не знаю. А главбуху деньги он уже вернул. Как раз перед самым убийством.

— А Сорокину остался должен?

— Да. Вообще-то Павел Сергеевич не дает денег взаймы, но на этот раз сделал исключение.

— У Звонарева сохранились записные книжки или какие-нибудь другие записи личного характера?

— Все забрал следователь. Они изъяли все Славины материалы. Мы даже не успели посмотреть, что именно они забрали.

— Понятно, — разочарованно протянул Дронго. — Когда вы сможете дать мне свой ноутбук?

— Вообще-то там у меня много личной информации. Если хотите, я перепишу все то, что касается Звонарева, на дискетки.

— Это долго. Там большой объем информации?

— Довольно большой. Несколько миллионов бит. Я занес в память на всякий случай.

— В таком случае лучше дайте мне ноутбук. Я бы не хотел работать с дискетками. Возможно, там нет ничего, что меня заинтересует. Судя по вашему лицу, вас не обрадовала такая перспектива. Сколько вам нужно времени, чтобы переписать всю информацию?

— Минут двадцать, двадцать пять. Я сделаю пять-шесть дискеток. Все, что хранилось в памяти. Если можно…

— Хорошо, — согласился Дронго. — Я подожду. Спасибо вам, Олег. И пожалуйста, никому не говорите о нашем разговоре.

— Ладно, — Точкин кивнул, поднимаясь со стула.

И только после того, как он вышел, Дронго спросил у Корытина:

— Думаете все же, что он предпочел свою девушку вашей сотруднице из-за ее отца?

— Я же вам говорил о напоре провинциалов, — заметил Корытин. — Конечно, ему нравилась Валя. Но не об этом речь. Он не был подлецом. Но был достаточно расчетлив. Понимал, что с Виолой у него нет такого будущего, как с дочерью известного художника. И он сделал выбор. Правильный, в общем-то, выбор, — уточнил Корытин.

— Вы его не любили? — вдруг спросил Дронго.

— Я привел его к нам в редакцию, — напомнил Корытин и, чуть подумав, сказал:

— Просто я к нему относился достаточно трезво. Парню нужно было возвращать долги, пробиваться в Москве. Поэтому он и выбрал Валю. Кстати, я знаю, где он взял недостающие деньги. Случайно знаю. Он продал три картины отца Валентины иностранцам за пятнадцать тысяч. Пять он вернул отцу девушки, а десять стали его первым вкладом за квартиру. Кстати, он никого не обманывал. Он честно рассказал отцу девушки, что картины стоили пятнадцать. Но тот хотел только пять и не стал брать остальные десять. А может, сделал это намеренно, его устраивал такой зять, как Звонарев. Парень, поймите меня правильно, умел ориентироваться в нашей суете. Хотя, не скрою, меня это немного настораживало.

В общем же, я всегда к нему относился достаточно хорошо, это все могут подтвердить.

— Ясно, — Дронго посмотрел на часы, — я могу поговорить с Виолой?

Корытин поморщился.

— Может, не надо все же, — усомнился он, — это как-то жестоко. И потом она видела, как вы вышли вместе со мной, поймет, что информация исходит от меня.

Мне было бы очень неловко потом с ней объясняться.

— Не беспокойтесь, я ничем не выдам вас. И к ней не буду очень лезть с личными вопросами. Но ведь у секретаря Главного все на виду.

— Кажется, да. Со всеми говорили. Но люди были в таком состоянии, что ничего связного сказать не могли. По-моему, вообще лучше не допрашивать людей сразу после убийства.

— Следователи придерживаются другого мнения, — возразил Дронго, — они полагают, что как раз лучше допрашивать сразу, по горячим следам.

— А вы как считаете?

— Иногда действительно лучше допрашивать свидетелей сразу, а иногда стоит дать им успокоиться. Все зависит от конкретного случая. Универсальных рецептов нет.

— Скажите честно, — вдруг спросил Корытин, — вы действительно думаете, что сумеете что-нибудь найти?

— Если бы я в это не верил, то не пришел бы к вам в редакцию, — ответил Дронго. — Я не могу гарантировать, что непременно найду убийцу. Это всегда достаточно проблематично в случаях с заказными убийствами. Но вычислить, кому именно нужна была смерть Звонарева, а также потенциального заказчика преступления я смогу. Во всяком случае попытаюсь это сделать.

загрузка...