загрузка...

    Реклама

ПРОДОЛЖАЕМ АТАКИ

В штабе фронта напряженная работа не прекращалась и ночью. Мои помощники находились на местах. На оперативных картах были аккуратно отмечены все изменения в обстановке. Быстро готовим данные для утреннего доклада командованию. На рассвете иду к начальнику штаба фронта. Мне сказали, что он у командующего. Тем лучше, доложу сразу обоим.

Оба генерала горячо спорили. Я сразу понял, что речь идет о 6-й армии. Что там еще стряслось?

Кирпонос сердито тряс пачкой телеграфных бланков. — До каких пор это будет продолжаться? Вместо того чтобы выполнять боевые приказы, командарм просит отменить их!

Пуркаев в ответ лишь пожимал плечами. Передав телеграмму начальнику штаба, командующий проворчал:

— Как будто только шестой армии сейчас трудно. Но ответ будет один: Музыченко должен неукоснительно выполнять приказ!

Заметив меня, командующий спросил:

— Ну что в укрепрайоне? Докладывайте! Я рассказал о своих впечатлениях, о намечаемой командованием укрепрайона перегруппировке войск, о настроении личного состава. Упомянул и о ранении Сысоева, о том, что ему сейчас трудно работать.

— Нужно подумать, Максим Алексеевич, — сказал Кирпонос Пуркаеву, — кого из генералов можно будет выделить для руководства укрепрайоном. Там сейчас сосредоточиваются крупные силы, и Сысоеву при теперешнем его состоянии не справиться…

Отдав необходимые указания по дальнейшему усилению обороны Киевского укрепленного района и обеспечению его в самом срочном порядке бронебойными снарядами, командующий фронтом приказал мне проследить за выдвижением войск на новые позиции.

Когда Кирпонос отпустил нас, начальник штаба молча сделал мне знак следовать за ним. Войдя в свой кабинет, он устало опустился на стул.

— Что случилось в шестой армии? — не утерпел я.

— А! — раздраженно махнул рукой Пуркаев. — Музыченко, получив нашу директиву о наступлении на Романовку, прислал нам вот это. Доказывает, что наступать не может… И как у него время находится для писания таких длинных докладов!

Зная генерала Музыченко как человека на редкость энергичного и не очень-то склонного к писанине, трудно было поверить, что у него хватило терпения на столь пространный документ. По-видимому, штабисты постарались.

Быстро просмотрев содержание доклада, я сказал, что если согласиться с этим предложением, то потеряет всякий смысл и наступление армии Потапова.

— Вот то-то и оно, — огорченно отозвался Пуркаев. — Выходит, мы должны перейти к пассивной обороне, а это позволит немцам беспрепятственно атаковать Киев. Именно поэтому мы не можем согласиться с доводами генерала Музыченко. Ставка требует от нас решительных контрударов с целью закрытия бреши и ликвидации вражеских сил. Что же, мы вместо выполнения приказа представим в Москву доклад о том, что у нас мало сил и мы не можем наступать в этих условиях? разве в Ставке и в Генеральном штабе не понимают, в каком положении находятся наши войска?!

Объективности ради должен заметить, что генерал Музыченко нисколько не сгущал красок, говоря о тяжелейшем положении своей армии и о недостатке сил для наступления. И все же в той обстановке, когда фронт был рассечен, иного выхода не было. Переход наших войск к пассивной обороне был бы лишь на руку противнику.

Контрудар 6-й армии на Романовку, если бы даже не привел к закрытию бреши в линии фронта, сковал бы в этом районе значительные силы противника, облегчив положение под Киевом. К тому же наступление наших войск давало надежду соединиться с окруженными севернее Нового Мирополя частями 7-го стрелкового корпуса.

Я спросил, готовить ли соответствующий ответ командованию 6-й армии. Пуркаев сказал, что в этом нет необходимости: к Музыченко выехал генерал Панюхов, который сообщит ему о решении Военного совета и проконтролирует выполнение директивы.

Наши контрудары под Новоград-Волынским и Бердичевом, хотя и не полностью, достигли цели, но фашистские войска были скованы в этом районе, и гитлеровскому командованию пришлось вводить свежие резервы. Из-за этого оно не решалось бросить свои главные силы на штурм Киева.

К чести генерала Музыченко, он сам понял важность контрударов и отдал их организации всю свою энергию. К сожалению, сил в его распоряжении оставалось все меньше. Надежды, что он сможет использовать для наступления на Романовку 16-й мехкорпус, не сбылись. Соединения этого корпуса постепенно втянулись в ожесточенные бои с бердичевской группировкой врага, и перебросить их в район нанесения контрудара так и не удалось. А нараставший натиск фашистских войск под Бердичевом сильно тревожил нас: они могли прорваться отсюда в тыл нашим 6-й и 12-й армиям. Поэтому командующий фронтом требовал от группы генерала Огурцова все новых и новых ударов по врагу. Группа С. Я. Огурцова и части 16-го мехкорпуса выполнили задачу. Наши войска сумели здесь на целую неделю задержать главные силы двух моторизованных корпусов из танковой группы генерала Клейста.

Высокую отвагу проявили бойцы и командиры мотострелкового батальона сводного отряда 8-й танковой дивизии 4-го мехкорпуса. Когда фашисты внезапно ворвались в Бердичев, мы не успели вывести из города 70 вагонов с боеприпасами. Нельзя было допустить, чтобы патроны, снаряды и авиабомбы, изготовленные руками советских людей, попали в руки врага. Было приказано уничтожить их. Это задание было возложено на батальон майора А. И. Копытина. Советские бойцы пробились на станцию. Фашисты отчаянно их атаковали, пытаясь окружить и уничтожить. Но никакие силы не могли заставить наших воинов отступить. И лишь когда саперы закончили минирование состава, майор Копытин подал команду пробиваться к своим. К вагонам прорвались фашистские автоматчики. И в это время грянули взрывы. Считали, что весь батальон Копытина погиб. Каково же было удивление, когда через восемь дней майор привел своих бойцов в расположение наших частей. Люди были до крайности измучены, но горды сознанием выполненного долга. Причем их оказалось больше, чем отправлялось на задание: майор Копытин по пути влил в свой батальон более двух рот другой дивизии, оказавшихся в окружении.

А о танкистах сводного отряда 10-й танковой дивизии ходили легенды. Так, весь фронт узнал о старшем лейтенанте Д. С. Пелевине. Командир сводного отряда приказал ему захватить «языка». Пелевин повел свою «бетушку» — так бойцы прозвали легкий танк БТ — сквозь огонь на северную окраину Бердичева, занятого фашистами. Поднялся переполох. Танкисты Пелевина, давя гусеницами вражеских солдат, хладнокровно выбирали «языка» поценнее. Вот им удалось опрокинуть мотоцикл, на котором ехал немецкий офицер. Тот вскочил и пытался убежать. Пелевин выпрыгнул из танка, догнал гитлеровца, обезоружил и потащил его. Когда немца уже втиснули в люк, Пелевин вдруг заметил, что у фашиста нет сумки, видно, бросил ее по дороге. Не обращая внимания на автоматную пальбу, которую открыли всполошившиеся фашисты, старший лейтенант снова спрыгнул с танка, разыскал пропажу и только тогда занял свое место в машине.

Искусно маневрируя, танкисты вырвались из города. На шоссе они неожиданно столкнулись с вражеской автоколонной. Пелевин решился на отчаянную дерзость. Оп приказал механику-водителю таранить ближайшую машину. Поднялась невообразимая суматоха. Грузовики наскакивали друг на друга, опрокидывались. Фашистские солдаты, бесцельно паля из автоматов, разбегались по полю. Воспользовавшись паникой, Пелевин скрылся в ближайшем перелеске. Через полчаса он был в расположении наших войск. Доставленный Пелевиным «язык» оказался очень ценным. Это был штабной офицер, который вез важный приказ из штаба немецкой дивизии.

А как неудержимо шли в атаку танкисты этого отряда! Нам сообщили о подвиге экипажа тридцатьчетверки в составе командира танка М. С. Дударова, механика-водителя С. И. Жданова, башенного стрелка В. И. Бастыря и радиста С. В. Крымова. В самый критический момент боя открыла огонь хорошо замаскированная на фланге фашистская батарея. Командир роты приказал Дударову уничтожить ее. Жданов развернул машину и на всей скорости повел ее на врага. Фашисты сосредоточили по танку огонь всех своих четырех орудий. Машина содрогалась от рикошетировавших от нее снарядов. Все танкисты были изранены осколками брони. Прямым попаданием башню заклинило, вести огонь стало невозможно. Был затруднен и обзор из танка. Командиру пришлось наблюдать через открытый люк. И все-таки танкисты мчались вперед. Они влетели на огневые позиции и начали утюжить вражеские орудия и разбегавшихся артиллеристов. Рота получила возможность развивать атаку.

Тяжелый танк КВ, в экипаж которого входили лейтенант И. Н. Жабин, младший воентехник С. П. Киселев, младший командир В. И. Гришин, командир орудия Т. И. Точин и красноармеец Л. К. Верховский, после атаки оказался отрезанным от своих. В танке был также командир роты старший лейтенант А. Е. Кожемячко.

— Ничего, — сказал он танкистам, — будем драться. В первые же часы боя перебило гусеницу. Танкисты огнем отбивались от наседавших фашистов. Схватка продолжалась и ночью. Пока одни очередями пулеметов держали противника на расстоянии, другие вышли из танка и исправили повреждение. До утра экипаж сражался на улицах Бердичева. За это время он уничтожил 8 немецких танков, множество автомашин, десятки солдат противника, а в конце концов вырвался к своим и вдобавок притащил на буксире почти совсем исправный фашистский танк. Когда КВ доставили на ремонтный завод, в броне его насчитали добрых три десятка больших вмятин, а в основании башни торчал впившийся в сталь вражеский бронебойный снаряд.

Героические действия бойцов и командиров 10-й танковой дивизии были высоко оценены Советским правительством. Еще в июле 1941 года 109 танкистов были награждены орденами и медалями.

Трудная судьба выпала на долю командира дивизии Сергея Яковлевича Огурцова, храбрейшего человека, участника гражданской войны. В начале августа 1941 года с остатками своего сводного отряда он был окружен фашистами. Враги долго не могли одолеть горстку героев, которые во главе со своим командиром не раз поднимались в контратаку. В последнем бою генерал Огурцов был тяжело контужен и в беспамятстве захвачен фашистами. Попал в лагерь для военнопленных, но, едва поправился, бежал, разыскал партизан, участвовал во всех самых отчаянных вылазках партизанского отряда, которым руководил Манжевидзе. В операции под городом Томашув С. Я. Огурцов пал смертью героя.

Действия наших войск в районе Бердичева встревожили фашистское верховное командование. После войны мне довелось просматривать дневник бывшего начальника генерального штаба гитлеровских сухопутных войск. Генерал-полковник Гальдер записал тогда: «Бердичев: в результате сильных атак противника с юга и востока 11-я танковая и 60-я моторизованная дивизии были вынуждены перейти к обороне. 16-я танковая и 16-я моторизованная дивизии продвигаются очень медленно». А еще через два дня он дополняет свою запись: «11-я танковая дивизия потеряла 2000 человек».

Тем временем соединения нашей 5-й армии, выполняя приказ командования фронта, упорно прорывались навстречу войскам 6-й армии. Яростно атаковали врага дивизии 19-го механизированного корпуса генерала Н. В. Фекленко. 40-я танковая дивизия, в которой было в строю около трех десятков танков, глубоко вклинилась в расположение противника. Отдельные танки в пылу атаки прорывались в тыл фашистских войск и вызывали там панику. Особенно часто совершали такие рейды на своих тридцатьчетверках старший лейтенант А. К. Юнацкий и лейтенант Л. М. Оскин. После одной такой «прогулки» Юнацкого по вражеским артиллерийским позициям фашисты недосчитались более десятка противотанковых пушек и одной гаубицы крупного калибра.

Экипаж лейтенанта Оскина однажды вступил в бой с группой вражеских танков. Три из них он уничтожил, но и советская машина была подбита. Оскин и его бойцы покинули горящий танк и продолжали драться. Лейтенант вышел к своим с раненым товарищем на руках — он нес его несколько километров.

Большую поддержку сражавшимся войскам по-прежнему оказывали наши славные летчики. Несмотря на господство фашистской авиации в воздухе, они группами по два-три самолета, а иногда и поодиночке смело бороздили небо, нанося удары по танковым колоннам врага и его передовым аэродромам, решительно вступали в схватки с фашистскими истребителями. Наши авиаторы подчас на устаревших самолетах успешно дрались с лучшими гитлеровскими асами, летавшими на машинах новейшей конструкции.

Участились случаи, когда советские истребители в одиночку устремлялись против пяти-шести вражеских самолетов, не давая им прорваться к Киеву.

Помню, какое восхищение вызвала у нас самоотверженность летчиков 36-й авиационной дивизии, прикрывавшей город с воздуха. Два десятка «мессершмиттов», расчищая путь своим бомбардировщикам, уже подходили к окраине Киева, когда навстречу им бросилась горстка советских истребителей. На каждый наш «ястребок» приходилось по два-три немецких самолета. Бой был яростным, и фашисты не выдержали, повернули назад. Советские летчики пустились в преследование. А тут показались тяжелые «юнкерсы». Воспользовавшись тем, что бомбардировщики остались без прикрытия, наши «ястребки» стали сбивать их одного за другим. Вот наш истребитель, как говорят, вцепился в хвост «юнкерсу». Наступил самый удобный момент для стрельбы, но выстрелов не последовало. Стало ясно: кончились боеприпасы. Значит, фашист уйдет! И такая досада охватила всех следивших за воздушным боем, что раздались крики:

«Давай, давай, бей его!» И летчик будто услышал это. «Ястребок» рванулся вперед. В воздухе замелькали обломки хвостового оперения вражеского самолета, и он штопором врезался в землю. Поврежденный «ястребок», с трудом планируя, полетел в сторону аэродрома. Никто из следивших так и не увидел, удалось ли летчику посадить машину. Всем, конечно, хотелось узнать его имя. Как потом выяснилось, это был летчик 36-й авиационной дивизии младший лейтенант Дмитрий Александрович Зайцев. Он все-таки сумел посадить свой самолет. Родина высоко оценила подвиг комсомольца: он стал Героем Советского Союза. Впоследствии мне не раз доводилось слышать о его боевых делах. К сожалению, не знаю о дальнейшей судьбе героя, но тому, что он совершил в небе Киева, можно позавидовать.

…Наши войска в неимоверно трудных для них условиях настойчиво продолжали контратаковать противника. Почти на целую неделю главные силы танковой группы Клейста были скованы в районе Бердичева, а 3-й моторизованный корпус немцев, еще 11 июля прорвавшийся к Киеву, так и не решился на штурм города.

Но силы контратакующих войск с каждым днем убывали, а противник вводил все новые резервы. В середине июля правый фланг нашей 6-й армии начал постепенно оттесняться от Бердичева на юго-восток, в сторону Умани. Разрыв в линии фронта с каждым днем увеличивался. А это лишало нас последней надежды закрыть брешь.

Мы рассчитывали на ввод в сражение свежих сил 27-го и 64-го стрелковых корпусов. Но они задерживались в пути. Командующий фронтом вызвал начальника военных сообщений полковника А. А. Коршунова, человека чрезвычайно старательного и энергичного. Разговор был крутым. Генерал Кирпонос не хотел и слышать ссылок на налеты вражеской авиации, срывавшие движение воинских эшелонов, требовал принять все меры для ускорения перевозок.

А пока ожидалось прибытие резервов, командование фронта вынуждено было выжимать последние силы из 5-й и 6-й армий. И снова полки и дивизии, с трудом удерживавшиеся на неподготовленных рубежах, поднимались в контратаки, нередко схватывались с врагом врукопашную, лишь бы сковывать в этом районе фашистские войска, не дать им продвинуться к Киеву.

Командование фронта сознавало необходимость быстрее помочь своей 6-й армии: войскам ее правого фланга под Бердичевом все труднее было сдерживать натиск шести танковых и моторизованных дивизий врага. Но где взять силы для этого?

Прибыли первые части 27-го стрелкового корпуса.

В ночь на 15 июля они получают приказ с рассветом атаковать противника. Навстречу им с юга, из района Фастова, должен был нанести удар отряд генерала Ф. Н. Матыкина, состоявший всего из моторизованного и артиллерийского полков и танкового батальона. Только приказ был отправлен в войска, меня вызвали к Пуркаеву. Максим Алексеевич в глубоком раздумье склонился над картой. Было над чем задуматься. Начальник разведки полковник Бондарев только что доложил: танковые и моторизованные дивизии немцев из района Житомира внезапно повернули на юго-восток, на Попельню. Другие соединения этой вражеской группировки обходят правый фланг 6-й армии восточнее Казатина. Командующий фронтом приказал нанести по наступающим фашистским войскам удары с трех направлений: 16-му механизированному корпусу — из района Казатина на Житомир, 5-й армии и 27-му стрелковому корпусу — с севера на Брусилов и Житомир, 5-му кавалерийскому и 6-му стрелковому корпусам — с юга на Брусилов и Попельню.

Я напомнил Пуркаеву, что в 5-м кавкорпусе всего одна дивизия, которая еще не оправилась от потерь, понесенных в боях. Начальник штаба сказал, что корпус будет усилен — в него включаются отряд генерала Матыкина и моторизованный полк из 16-го мехкорпуса.

Решено, что действиями 6-го стрелкового и 5-го кавалерийского корпусов будет руководить непосредственно командующий 26-й армией генерал Ф. Я. Костенко. Ему приказано со своим штабом переехать из Переяслава в Богуслав и к исходу дня прочно взять в свои руки переданные в его распоряжение войска.

Утром генерал Костенко вызвал меня к аппарату. Он просил доложить командующему фронтом, что необходимо хотя бы на один-два дня перенести начало наступления: ведь 5-й кавкорпус собран, что называется, с бору по сосенке, из разрозненных частей, которые еще нужно стянуть из разных мест в один район.

— Сейчас девять часов, — сказал генерал, — а мне приказывают уже сегодня взять Фастов и Попельню. Объясните, что это невозможно. Я еще не знаю, где мои корпуса и смогут ли они перейти в наступление.

Костенко всегда отличался исполнительностью. И я понимал, что только нереальность полученного приказа вынуждает его обращаться с подобной просьбой. Генерал Кирпонос в это время был в Киеве, и я обещал Костенко переговорить с начальником штаба, поскольку приказ подписан им.

— Ну, с чем пришел? — спросил Пуркаев. Я рассказал ему о просьбе генерала Костенко и к приведенным командармом доводам добавил, что штабу 26-й армии потребуется потратить немало времени для выдвижения в Богуслав и это не может не сказаться на управлении войсками в столь ответственный момент. Начальник штаба холодно посмотрел на меня:

— Плохо, когда командарм на все вокруг смотрит только со своей колокольни. Но когда вы, Иван Христофорович, мой заместитель, начинаете смотреть с той же вышки, это уже никуда не годится. Поймите, Костенко видит только то, что происходит на его участке, а мы исходим из интересов всего фронта. Да, задача перед ним поставлена трудная, более чем трудная. Но мы обязаны задержать вражеские дивизии, рвущиеся к Киеву. Нельзя также ни на минуту забывать об очень тяжелом положении на правом фланге нашей шестой армии. Вот почему мы должны ускорить начало контрудара. Сегодня с севера должен перейти в наступление двадцать седьмой стрелковый корпус. Если мы не поможем ему ударом с юга, то успеха не добьемся.

— Все это понятно и мне и, видимо, генералу Костенко. Но успешным может быть только хорошо подготовленный контрудар. Поэтому небольшая отсрочка будет оправдана.

Однако начальник штаба решительно отверг все доводы и подтвердил приказ.

Наступление 26-й армии в тот день организовать все же не удалось. В соприкосновении с противником оказались лишь 6-й стрелковый корпус и сводный погранотряд. Да и им было не до атак: они сдерживали превосходящие силы врага на очень широком фронте. А возможности их были невелики. Ведь 6-й стрелковый корпус генерала И. И. Алексеева, как помнит читатель, мы выводили на доформирование, но он, так и не успев пополниться, вновь оказался в тяжелых боях. А сводный пограничный отряд накануне выдержал страшный удар вражеских танковых и моторизованных частей, приходилось удивляться, как еще от него что-то уцелело.

Да, накануне, 14 июля, пограничники показали беспримерную стойкость. Их немногочисленные подразделения прикрывали семидесятикилометровый участок между правым флангом 6-й армии и Киевским укрепрайоном. На рассвете на них обрушились части 9-й немецкой танковой дивизии.

94-й погранотряд, 6-й и 16-й мотострелковые полки, входившие в сводный пограничный отряд, имели всего три орудия и два легких танка. Казалось, что могли они сделать? А сделали многое, очень многое. Гитлеровцы, считавшие путь свободным, попав под огонь, вынуждены были остановиться, развернуться в боевой порядок. Фашистские танки и пехота предприняли несколько атак и каждый раз откатывались. Наконец гитлеровцы нащупали слабое место на фланге.

До последнего снаряда бились артиллеристы батареи капитана Юдина и погибли под гусеницами танков.

Под угрозой окружения командир сводного отряда начал отводить подразделения на соединение с частями 6-го стрелкового корпуса. Отход прикрывали остатки 3-й и 4-й комендатур (пограничные части сохранили свою прежнюю организационную структуру). Они стояли до конца. Тяжело ранило капитана Гладких и старшего лейтенанта Андрякова. Командование приняли на себя военные комиссары комендатур старшие политруки И. М. Коровушкин и И. Н. Потапенко.

Противник пытался перехватить пути отхода пограничников. Необходимо было во что бы то ни стало оторваться от преследования и закрепиться на новом рубеже. Комендант 1-го участка капитан И. М. Середа, в распоряжении которого находились 17-я и 18-я пограничные заставы, получил задачу занять оборону на южной окраине села Парипсы ( 4 километра к югу от Попельни) и задержать вражеские части. К счастью, поблизости оказалась батарея одного из армейских артполков. Командир полка охотно согласился, чтобы эта батарея своим огнем помогла пограничникам.

Капитан Иван Михайлович Середа, старший политрук Павел Прохорович Колесниченко и их подчиненные ценою жизни задержали врага.

Если вам, читатель, доведется побывать на Житомирщине, то поезжайте от Попельни на Сквиру. В нескольких километрах от города, на перекрестке дорог, вы увидите обелиск, на котором начертаны слова: «Товарищ! Низко поклонись этим полям, они окроплены кровью героев. Здесь 14 июля 1941 года в неравном бою с фашистскими танками пали смертью храбрых Герой Советского Союза капитан Середа, политрук Колесниченко и 152 бойца 94-го пограничного отряда».

Героизм пограничников и искусство их командиров не только почти на сутки задержали врага, но и спасли сводный отряд. Отступив к юго-востоку от Фастова, он примкнул к соединениям 6-го стрелкового корпуса и теперь снова участвовал в боях.

Когда выяснилось, что 15 июля в непосредственное соприкосновение с противником вступили лишь эти небольшие силы, командующему фронтом пришлось поздно вечером дать 26‑й армии новый приказ. Начало наступления переносилось на следующее утро. По этому приказу к исходу дня войска должны были выйти на рубеж Фастов, Краснолеси, Дулицкое (южнее Фастова). Снова ставилась очень трудная задача. Ведь это значило — за день не только разгромить наступавшие танковые и моторизованные дивизии врага, но и продвинуться на несколько десятков километров на северо-запад. А сил по-прежнему не было. Хотя армии Костенко передавался из фронтового резерва 64-й стрелковый корпус двухдивизионного состава, но с врагом дрались пока все те же ослабленный 6-й стрелковый корпус и пограничники. Отряд Ф. Н. Матыкина еще не подошел к линии фронта, а 64-му стрелковому корпусу путь предстоял еще более далекий — он находился на восточном берегу Днепра. Перебросить его через реку и подтянуть к месту боя в условиях непрекращавшихся ударов авиации противника было делом весьма сложным и требовало времени.

Теперь, конечно, можно недоумевать, почему в те дни 26-й армии с удивительной настойчивостью ставились явно нереальные задачи: ведь ни 15, ни 16, ни 17 июля переданные командарму резервы не успевали подтянуться к исходному рубежу, а без них начинать контрудар было просто невозможно.

Но постарайтесь, читатель, мысленно перенестись в те дни. Враг у стен Киева, его танки с минуты на минуту могут ринуться на город, фашистские войска рвутся на восток, то тут, то там пробивая нашу поспешно созданную оборону. В таких условиях и командование фронта и Ставка стремились использовать любую возможность, чтобы хоть на сутки, хоть на час остановить движение стальных вражеских лавин. Отсюда спешка в парировании ударов противника на самых уязвимых для нас направлениях. Приходилось полагаться на главное — несгибаемую силу духа наших людей, на то, что для них не существует невыполнимых задач. А в этом мы убеждались ежечасно.

Командование 27-го стрелкового корпуса приложило много энергии, чтобы ускорить переброску частей. Поскольку корпус уже находился на западном берегу Днепра, обе его дивизии 16 июля, хотя и не одновременно, с ходу вступили в бой северо-западнее Киева. Ломая сопротивление противника, они продвигались довольно успешно и к концу дня оказались уже в четырех километрах от шоссе Киев — Житомир. А одна рота 144-го стрелкового полка 28-й горнострелковой дивизии во главе с младшим лейтенантом Д. И. Шепеленко прорвалась на шоссе и оседлала его в районе села Ставище. Об этом мы узнали не только из боевого донесения, но и из радиоперехвата: прослышав, что основная артерия, снабжавшая прорвавшиеся к Киеву войска, перерезана, командующий 6-й немецкой армией генерал Рейхенау пришел в неистовство, и, угрожая страшнейшими карами, требовал от своих войск немедленно очистить шоссе. Против роты советских солдат фашистское командование бросило значительные силы мотопехоты и полтора десятка танков. Это происходило всего в четырех километрах от главных сил нашей горнострелковой дивизии, но к тому времени они были скованы боем и не смогли помочь горстке храбрецов. А те с честью выполнили свой долг. Двое суток длилась неравная схватка. Славный сын украинского народа Дмитрий Иванович Шепеленко и его боевые друзья погибли, но не отступили. К концу боя все поле вокруг села было усеяно трупами фашистских солдат, над которыми возвышались остовы сгоревших танков.

Резко усилившееся сопротивление вражеских войск застопорило наступление 27-го стрелкового корпуса. Сказалось и то, что его действия не удалось поддержать одновременным ударом с юга, так как дивизии 6-го стрелкового корпуса и сводный погранотряд в районах Фастова и Белой Церкви сами подверглись яростным атакам танковых и моторизованных соединений противника. Наши войска дрались стойко, враг понес значительный урон. Но на ряде участков фашистские танки вклинились в боевые порядки дивизий. Белую Церковь пришлось оставить. Генерал И. И. Алексеев не смирился с этим. Перегруппировав свои силы, он организовал решительную контратаку. Противник был снова отброшен за шоссе Васильков — Белая Церковь. Но к вечеру из 6-й армии поступило тревожное донесение: вражеские войска продвигаются на юг, обтекая Белую Церковь с запада. В районе Казатина противник еще больше оттеснил правофланговые части 6-й армии на юго-запад. Положение нашего 16-го механизированного корпуса стало критическим. И в дополнение ко всем бедам — донесение командующего 12-й армией: танки гитлеровцев в четырех местах прорвали фронт и устремились на Жмеринку и Винницу.

Узнав об этом, главнокомандующий войсками Юго-Западного направления маршал С. М. Буденный потребовал от фронтового командования решительных действий и приказал бросить против наступающих вражеских войск прежде всего всю нашу авиацию. Одновременно он сообщил, что передает в подчинение фронту три резервные стрелковые дивизии, которые следуют в районы Черкасс и Канева по железной дороге.

Когда я доложил Кирпоносу только что полученное распоряжение главкома, он помрачнел еще больше и тут же соединился по телефону с командующим ВВС фронта.

— Товарищ Астахов! На левом крыле фронта обстановка резко осложнилась, об этом вам подробно доложит полковник Баграмян. Соберите все, что сумеете, и нанесите удар по танковым колоннам противника у Белой Церкви и северо-восточное Казатина. Задержите их. Главная задача — сорвать вражеский маневр.

Положив трубку, Кирпонос тихо, будто думая вслух, сказал:

— А те три дивизии, которые передал главком, подойдут не скоро. К этому времени нашу шестую армию противник еще больше оттеснил на юг. Вероятно, Клейст попытается пробиться к Днепру. Следовательно, прибывающие дивизии придется использовать для прикрытия переправ: ведь с отходом шестой армии подступы к Днепру совершенно оголяются.

На следующий день генерал Астахов направил против прорвавшихся вражеских группировок большую часть своих бомбардировщиков и штурмовиков. Они пробились через заслоны истребителей и нанесли удары по танковым колоннам, но, естественно, не могли остановить противника, развернувшего наступление почти по всему фронту.

17 июля отряд генерала Ф. Н. Матыкина после смелой атаки ворвался в Фастов. В ожесточенном бою наши части разгромили фашистов и овладели городом. С новой силой разгорелся бой за Белую Церковь. Противник с трудом отбил атаки 6-го стрелкового корпуса. Подтянув резервы, фашисты возобновили наступление. Генералу Костенко пришлось думать не о возвращении Белой Церкви, а о том, как удержать позиции к востоку от города. Дивизии корпуса и подразделения сводного погранотряда, как и прежде, с величайшей стойкостью отражали натиск вражеских танков и мотопехоты. Вновь бессмертной славой покрыли себя пограничники, стоявшие насмерть между Фастовом и Белой Церковью. Много их пало от вражеских пуль, полегло под гусеницами фашистских танков, но уцелевшие продолжали драться.

Память о боях, развернувшихся в эти июльские дни к юго-западу от Фастова, живет в сердцах местных жителей. В селе Елизаветка они воздвигли величественный памятник, на мраморе которого навечно высечены имена павших героев 94-го погранотряда, которым командовал майор Павел Иванович Босый. Многих тяжелораненых красноармейцев местные жители подобрали на поле боя и с риской для жизни выходили. Пограничника Ивана Ивановича Иванова нашли истекающим кровью, с раздробленными ногами. Чудом выжил солдат. И остался в тех местах, где воевал. И мало кто знал, что этот неунывающий человек — один из тех героев, кто в июле 1941 года насмерть бился здесь с врагом и в честь которых высится монумент в селе Елизаветка.

…От Бердичева с боями отходили все дальше на юго-запад дивизии 16-го мехкорпуса. Под угрозой окружения они вынуждены были еще 15 июля оставить Казатин.

В полосе 12-й армии прорвавшиеся три пехотные дивизии и сотня танков противника заняли Жмеринку и устремились на Винницу, где находился штаб армии.

К 18 июля разрыв между правофланговыми дивизиями 6-й армии и 6-м стрелковым корпусом 26-й армии достиг почти сотни километров. В эту новую брешь непрерывным потоком текли вражеские войска. Еще два-три дня промедления, и наши 6-я и 12-я армии окажутся в окружении.

Генерал Кирпонос долго сидел над картой. Внешне, как всегда, невозмутим, но в ровном глуховатом голосе улавливалось волнение.

— Необходимо срочно донести главкому: дальше медлить с отводом армий нельзя.

Я уже знал, что С. М. Буденный и так очень озабочен положением войск нашего левого крыла. Еще ночью генерал А. И. Штромберг из штаба Буденного сказал мне, что главком телеграфировал в Ставку: резервов в 6-й и 12-й армиях совсем нет, а дивизии настолько истощены, что с трудом удерживают занимаемый рубеж; обтеканию флангов армий воспрепятствовать нечем; если не начать отход, наши войска будут окружены.

В 16 часов 40 минут генерал Шарохин из Генштаба передал нам директиву Ставки: в течение трех ночных переходов 6-ю и 12-ю армии отвести, чтобы к утру 21 июля они заняли фронт Белая Церковь, Тетиев, Китайгород. За три ночи войска должны были пройти 60 — 90 километров.

Между армиями левого крыла и штабом фронта — широкая полоса, занятая противником. Проводной связи с ними нет. А передавать столь важный приказ по радио мы не решились. Поэтому в штабы армий вылетели генералы Панюхов и Подлас.

Одновременно с отводом левофланговых армий Ставка требовала от нас нанести согласованные удары с севера, выйти на рубеж Житомир, Казатин, Тетиев и тем самым закрыть брешь и восстановить общий фронт с отходящими войсками. Если бы удалось решить эту задачу, то мы, безусловно, устранили бы опасность как для Киева, так и для армий нашего левого крыла. Но для этого требовалось несравненно больше сил, чем мы располагали. И все же иного выхода не было. С утра 19 июля наступление началось. 5-я армия, нанося частью своих сил удар вдоль шоссе Коростень — Житомир, двинулась к Черняхову. 27-й стрелковый корпус возобновил атаки к югу от Радомышля. 26-я армия одной дивизией 64-го стрелкового корпуса и отрядом генерала Ф. Н. Матыкина нанесла удар из района Фастова на северо-запад, навстречу 27-му стрелковому корпусу, а двумя дивизиями 5-го кавкорпуса — на Таращу. 6-му стрелковому корпусу в этот день было не до наступления. Его дивизиям пришлось отбивать яростные атаки танковых и моторизованных соединений противника.

Хотя сил, участвовавших в контрударе, было маловато, все же в последующие дни на всем фронте под Киевом бои приняли очень ожесточенный характер. Наши войска на одних участках настойчиво атаковали, на других — на нажим противника отвечали контратаками. Линия фронта на левом фланге 5-й армии и в полосе действий 27-го стрелкового корпуса постоянно перемещалась то в одну, то в другую сторону. Здесь были скованы три армейских корпуса 6-й немецкой армии. Фашистскому командованию пришлось позже перебросить сюда из района Бердичева и четвертый по счету корпус — 55-й армейский.

Успешно развивались бои в полосе 26-й армии. Правда, здесь наши действия осложнились тем, что из-за нарушения штабом армии мер секретности враг еще за день узнал о готовящемся контрударе. Командование группы армий «Юг» было настолько обеспокоено данными о предстоящем наступлении советской 26-й армии, что об этом стало известно гитлеровской ставке. Генерал Гальдер записал в своем дневнике: «Действия командования группы армий „Юг“ скованы ожиданием предстоящего наступления 26-й армии».

Противник спешно повернул на это направление моторизованные и танковые дивизии, до этого сосредоточивавшиеся у Киева. И все же решительный удар войск нашей 26-й армии заставил его попятиться. Наибольшего успеха достигли две дивизии 5-го кавкорпуса во главе с опытным генерал-майором Ф. В. Камковым. В районе Таращи они окружили и разгромили значительные силы гитлеровцев.

Контрудар войск генерала Костенко, несмотря на его ограниченные результаты (объясняется это отчасти тем, что нам не удалось создать мощной группировки и соединения были разбросаны на стокилометровом участке), принес большую пользу. Гальдер, продолжавший с особым вниманием следить за событиями в районе Киева, с досадой отметил: «Главные силы 1-й танковой группы все же скованы атаками 26-й армии…»

До конца решить задачу — выйти на намеченный рубеж, закрыть брешь и сомкнуть фланги армий — войска фронта не смогли. Часть танковых и моторизованных дивизий генерала Клейста, не скованных нашим контрударом, продолжала выдвигаться на пути отхода 6-й армии. Вместо движения на восток, на Белую Церковь, ее дивизии вынуждены были отклоняться на юго-восток, все больше удаляясь от остальных сил фронта. При этом 6-я армия невольно оттесняла на юго-восток и своего соседа — 12-ю армию, в результате чего происходило не сближение, а дальнейшее расхождение двух группировок фронта. Требовалось много находчивости и упорства, чтобы парировать угрозы с фронта и тыла. 22 июля, например, когда 49-й стрелковый корпус 6-й армии, прикрываемый с фронта частями 16-го мехкорпуса, подошел к Оратову (юго-западнее Тетиева), то это местечко было уже захвачено врагом. Войска 49-го корпуса генерала И. А. Корнилова решительно атаковали фашистскую группировку, захватив 100 автомашин, 300 мотоциклов и 80 пленных. А в это время 80-я стрелковая дивизия генерала В. И. Прохорова соседнего, 37-го стрелкового корпуса ворвалась с боем в местечко Осичка и уничтожила там крупный немецкий штаб. Вот в таких условиях продолжается отход 6-й армии. Не легче было и войскам 12-й армии, левый фланг которой тоже все время оставался под угрозой обхода.

Обе армии не смогли закрепиться на том рубеже, который был указан Ставкой, и продолжали медленно, с ожесточенными боями отходить, проталкивая впереди себя огромные автомобильные и железнодорожные транспорты, нагруженные эвакуированным имуществом и ранеными. В этой труднейшей обстановке, когда единственным спасением от окружения был скорый отход, армии оказались скованными подобно путнику, сгибающемуся под тяжестью непосильной ноши. И ничего сделать было невозможно. Приходилось тащить эту ношу: если с имуществом еще можно расстаться, то оставлять эшелоны раненых — не в обычаях Советской Армии. Пока войскам ценой неимоверных усилий удавалось избежать окружения. Но надолго ли?

Чтобы помочь левофланговым армиям, Военный совет фронта приказал командующему 26-й армией генералу Ф. Я. Костенко основные усилия нацелить в общем направлении на юг, то есть на соединение с отходящими войсками. В связи с этим ответственность за оборону Киева все более возлагалась на правое крыло фронта — 5-ю армию и 27-й стрелковый корпус. Они своими активными действиями должны были отвлекать на себя как можно больше войск 6-й немецкой армии, не давать им сосредоточиваться на подступах к городу.

21 июля по заданию командующего фронтом я выехал к генералу Потапову. Застал его на командном пункте, который располагался к тому времени примерно в 20 километрах севернее Коростеня.

М. И. Потапов, высокий, стройный, очень похудел, выглядел измученным, но, как всегда, не поддавался унынию. Он обрадовался случаю получить информацию о положении на всем фронте, что называется, из первых рук. Подробно расспрашивал меня об обстановке под Киевом, о настроениях в войсках и в самом городе. Его особенно интересовало положение наших войск на левом крыле фронта. Я рассказал ему все без прикрас, напомнил, что командование фронта возлагает большие надежды на контрудар его соединений.

Подойдя к карте, генерал сказал:

— Мы делаем все, чтобы сковать возможно больше вражеских сил, обескровить их и не допустить к Киеву.

Командарм имел основания так утверждать. Врагу крепко доставалось от его войск. Бывший гитлеровский генерал А. Филиппи отмечал в своих записках, что 5-я армия русских «10 июля при поддержке значительных сил артиллерии предприняла наступление, заставив перейти к обороне все те части и соединения, которые 6-й армии удалось подтянуть к фронту». А спустя неделю, пишет Филиппи, командование 6-й немецкой армии вынуждено было заявить: «Характер угрозы нашим войскам со стороны главных сил 5-й армии русских по-прежнему таков, что указанную угрозу следует ликвидировать до наступления на Киев».

— Но сил для нанесения решающего удара у нас, к сожалению, нет, — продолжал командарм.

— Но у вас же три механизированных корпуса, — напомнил я. — Ведь ни одна армия фронта столько не имеет!

— Вот-вот! — подхватил командарм. — Когда соседи слышат о трех мехкорпусах, то завидуют: «Потапову, дескать, можно воевать». Но ведь вы не хуже меня знаете, в каком они сейчас состоянии.

Потапов называет цифры: в 9-м мехкорпусе (до 19 июля им командовал К. К. Рокоссовский, а теперь — генерал А. Г. Маслов) в строю всего три десятка легких танков, в 22-м мехкорпусе В. С. Тамручи — четыре десятка. У Н. В. Фекленко в 19-м — чуть побольше, около семидесяти, причем три десятка из них — средние и тяжелые, у остальных — ни одного такого танка.

— Если собрать вместе все, чем они располагают, то и на одну нормальную танковую дивизию не наберешь. Вот вам и три мехкорпуса! — с досадой посетовал Потапов. — Добавьте к этому, что машины за дни боев прошли свыше тысячи километров и по своему техническому состоянию требуют среднего или капитального ремонта, и убедитесь, что завидовать нам нечего.

— Но в других армиях еще больше оснований для жалоб…

— Да, да, — поспешил согласиться Потапов. — Вы, конечно, правы: по сравнению с армиями Музыченко и Понеделина мы выглядим значительно лучше.

Командарм пожаловался на тяжелое положение с боеприпасами, особенно с бронебойными снарядами: все, что успевают подвозить, сразу же расходуется — никаких запасов создать не удается.

— Да и как тут запасешься. С первого дня войны не выходим из боев, а сейчас вторую неделю беспрерывно контратакуем.

Помолчав, командарм уверенно, не без гордости, добавил:

— Ничего. Мы заставили фашистов бояться нас. К нам попадают письма вражеских солдат. Тон их становится все более грустным. Часто встречается фраза:

«Это не Франция». Теперь фашисты идут в атаку с опаской. Прежде чем соваться, перепашут всю землю бомбами и снарядами. Все чаще стараются поднять свой дух шнапсом. Шестнадцатого июля они цепь за цепью лезли на позиции нашего тридцать первого стрелкового корпуса. В рост шагают, орут во всю глотку. Покосили мы их, а десятка полтора захватили. Все оказались вдребезги пьяными.

Из кипы документов, лежавших на столе, Потапов выбрал письмо с приколотым листком перевода:

— Вот прочтите.

Неотправленное письмо принадлежало немецкому солдату Конраду Думлеру:

«Четыре года я в армии, два года на войне. Но мне начинает казаться, что настоящая война началась только сейчас. Все, что было до сих пор, это — учебные маневры, не больше. Русские — отчаянные смельчаки. Они дерутся как дьяволы».

Немецкий цензор, задержавший письмо, наложил резолюцию: «Странно. Думлер участвовал во многих кампаниях, был на хорошем счету».

— Ничего, — засмеялся командарм, — когда мы их еще сильнее поколотим, фашисты и не такое напишут.

Разговор коснулся связи. Я сказал Потапову, что командующий фронтом весьма озабочен нерегулярным поступлением информации из 5-й армии.

Командарм горько вздохнул:

— Мы сами страдаем от отсутствия связи. Управление войсками в условиях глубокого вклинения противника — проблема из проблем. Провода не протянешь, раций мало. Да и не научились мы еще как следует пользоваться радио. Из-за слабой натренированности в кодировании то и дело наши командиры прибегают к передачам открытым текстом, и важные сведения становятся достоянием противника. Но можете доложить командующему фронтом, что мы принимаем все меры для налаживания надежной связи как со своими войсками, так и со штабом фронта.

Такое же заверение я получил от начальника штаба армии генерала Д. С. Писаревского, с которым у нас состоялась долгая беседа.

Прощаясь, Потапов попросил меня передать просьбу начальнику инженерных войск фронта: прислать хотя бы 5 — 6 тысяч малых саперных лопаток.

— Бывает, захватим выгодный рубеж, а удержать его не можем: нечем окапываться, половина солдат не имеет лопат… А это вот передайте в политуправление фронта, — протянул он пачку документов. — Думаю, что пригодится.

Это был интереснейший материал: приказы и донесения гитлеровских генералов, дневники и письма немецких солдат и офицеров.

Вот дневник унтер-офицера 2-й роты 36-го танкового полка Альберта Шмидта. Запись от 21 июня — бодрая. Автор радостно смакует получение денег — аванса за завтрашнее вторжение на советскую землю. На другой день пишет: «В 8.00 выступили. Итак, началась война с Россией… Сегодня в 3 часа из 52 батарей мы открыли огонь». Далее записи совсем короткие: «Русские сражаются упорно…» «Наша рота потеряла 7 танков». А 25 июня уже первые выводы: «Никто из нас еще не участвовал в таких боях, как в России. Поле сражения имеет ужасный вид. Такого мы еще не переживали… Мы несем невероятно большие потери». В конце первой недели войны: «У нас много убитых и раненых». А последняя запись, относящаяся к 14 и 15 июля, предельно лаконична: «Дни ужаса!»

Еще отчетливее прослеживается перемена настроения в дневнике Карла Нойсера, унтер-офицера 5-й роты 132-го кавалерийского полка. «Прорван передний край, — радостно записал он в первый день войны. — Интересно, что будет дальше?» На следующий день чувствуется уже тревога: «Наше положение становится очень серьезным. Что еще будет?» 24 июня в дневнике появляются печальные нотки: «Могилы наших товарищей отмечают нашу дорогу. Перед укрепленной зоной русских произошло жестокое сражение». С каждым днем записи все тревожнее. 9 июля: «В 16 часов вошли в город, где шел сильный бой, так как русские оказывали упорное сопротивление. Город называется Новоград-Волынский». Через день: «Наш взвод получил задачу отправиться в разведку и установить, находится ли противник в ближайшем лесу. В составе 29 человек мы отправились в путь. Сначала все шло хорошо, но, когда мы вошли в лес, увидели 9 русских солдат, приближавшихся к нам. Наш фельдфебель сделал самую большую глупость, на какую был способен. Он сел на велосипед и поехал навстречу русским, желая взять их в плен. Но произошло ужасное. С молниеносной быстротой русские бросились на землю, открыли огонь из автоматов по нашему отряду, который, за исключением меня и двух солдат, еще не достиг опушки леса. Мы делали все, чтобы спасти свои жизни. Русские окружили нас. Мы спрятались в высокой траве. Улучив момент, мы побежали с такой быстротой, на какую только были способны. Нам троим удалось вернуться в батальон, и мы доложили, что лес занят противником. 14 или 15 человек не вернулись. Они погибли. Двух человек русские, вероятно, взяли в плен. Трупы двух унтер-офицеров, фельдфебеля и восьми солдат мы впоследствии нашли. На этот раз меня спасло чудо. Но дьявольский танец продолжается днем и ночью». Новая запись: «Второй день страшного боя. Я лежу в щели и наблюдаю за противником. Мы несем большие потери». Далее: «Третий день боя. Мы еще лежим в своих щелях.

От 3-го взвода, в который я вхожу, осталось только 5 или 6 человек. Русская артиллерия нас сильно обстреливает. С 11.30 вокруг нас настоящая пляска ведьм. Когда мы выберемся отсюда? Уже 5 часов нет ни минуты отдыха. Русские опять атакуют нас. Наше наступление превратилось в оборону. Ночью еще хуже, чем днем, ибо противника можно разглядеть только совсем близко».

Что же, красноречивая исповедь!

Возвратившись в штаб фронта, я поспешил изложить командующему впечатления о положении в 5-й армии. Вопреки своему правилу, Кирпонос слушал доклад рассеянно.

— Хорошо, — кивнул он и заговорил совсем о другом: — Сейчас меня особенно беспокоит положение наших войск юго-западнее Киева. Стало известно, что противник концентрирует значительные силы мотопехоты и танков против нашей двадцать шестой армии. Она для него что бельмо на глазу. Фельдмаршал Рундштедт, очевидно, начинает понимать, что если армия Костенко сумеет соединиться с двадцать седьмым стрелковым корпусом и с шестой армией, то сорвутся все его планы и захвата Киева, и окружения войск нашего левого крыла, и прорыва к Днепру южнее города… Сосредоточение крупных вражеских сил на юго-западе тревожит нас сейчас в первую очередь. К сожалению, резервов у нас больше нет, и противодействовать противнику мы может только теми силами, которыми располагает сама двадцать шестая армия. Три дивизии, которые мы получаем из резерва Ставки, потребуются для удержания каневского и черкасского плацдармов. Но и эти дивизии пока еще в пути и переправятся на правый берег Днепра не скоро. — Генерал помолчал, разглядывая карту. — В этой обстановке напрашивается решение: перейти к обороне. Но ведь это и нужно врагу! Тогда он может без помех бросить все силы как на Киев, так и в обход нашей шестой армии с тыла… — Кирпонос бросил карандаш на карту. — Так вот, несмотря на явную необходимость перейти к обороне, придется потребовать от Костенко продолжать наступление, чего бы это ни стоило.

Бои приближались к Киеву.

Нараставшая угроза окружения войск левого крыла фронта тревожила всех. Много думали над этим и мои помощники в оперативном отделе. В молодых, горячих головах рождались отчаянные по смелости планы. Ко мне прибежал капитан Айвазов, взбудораженный, с горящими глазами.

— Послушайте, товарищ полковник! Я, кажется, нашел выход, который в корне все изменит.

— Ну давай, Александр Иванович, — сказал я. — Только короче. Сам знаешь — время горячее.

План Айвазова был дерзким. Поскольку боевые действия в пределах нашего фронта, по существу, носят очаговый характер и у противника, как и у нас, нет сплошной линии обороны, надо воспользоваться этим и создать южнее Коростеня подвижную ударную группу войск из танков и мотопехоты, бросить ее на юг в направлении на Аннополь, Головин, Вересы, овладеть Житомиром, а затем и Бердичевом…

Заметив мою скептическую гримасу, Айвазов начинает еще больше горячиться:

— Товарищ полковник, главное во внезапности и военной хитрости. Нам помогут партизанские отряды. По нашему сигналу они поднимут в тылу фашистов такой переполох, что те не скоро разберутся, в чем дело. А тут и наши парашютисты поддадут жару, перехватят шоссе, отвлекут на себя внимание. Воспользовавшись этим, подвижная группа выполнит задачу. Вслед за ней части пятнадцатого стрелкового корпуса закрепят успех. Этот внезапный удар заставит противника оттянуть свои дивизии, что поможет нашим левофланговым армиям соединиться с главными силами фронта.

Айвазов показывает мне свои расчеты и выкладки. Голова у него светлая. Чувствуется, что капитан хорошо разбирается в оперативном искусстве. Но вот беда — в горячности своей он то и дело отрывается от реальной обстановки, от наших возможностей. И хотя мне жалко разочаровывать товарища, я очень быстро опровергаю его доводы. Погрустневший капитан свертывает в трубочку свои листки, признается, что многое недодумал.

Я отпускаю его. А на душе теплеет. Приятно работать с думающими людьми, которые понимают свои обязанности «не от сих до сих», а вкладывают в дело весь пыл сердца.

Только вышел Айвазов, новый стук в дверь. Показывается улыбающийся капитан Ф. Э. Липис.

— Разрешите доложить, товарищ полковник? «Ну, новый проект», — промелькнуло в голове.

— Ладно, выкладывайте, что у вас.

— Сто двадцать четвертая стрелковая дивизия и группа Попеля прибыли!

Ушам не верю. Вот это радость!

Больше месяца минуло, как дивизия моего друга генерала Ф. Г. Сущего и часть сил 8-го мехкорпуса во главе с бригадным комиссаром Н. К. Попелем были окружены противником. Никаких известий мы от них не получали и уже смирились с мыслью об их гибели. А они пришли — с боевыми знаменами, с оружием. Значит, ни одного соединения нашего фронта так и не удалось фашистам вычеркнуть из списка. До этого вырвались из кольца полки 87-й стрелковой дивизии, затем дивизии 7-го стрелкового корпуса, а теперь вот и Сущий с Попелем привели своих героев. Правда, много людей потеряли они в боях, но ведь и врагу досталось крепко, пока эти части шли по его тылам.

Вскоре мы получили подробные доклады временно исполнявшего обязанности командира 124-й стрелковой дивизии полковника Т. Я. Новикова и бригадного комиссара Н. К. Попеля. Сухо, военным языком поведали они обо всем, что с ними произошло. Но мы читали эти строки с душевным трепетом, снова и снова изумляясь богатырской силе нашего солдата.

В первый день войны 124-я стрелковая дивизия из района своей постоянной дислокации спешно направилась к государственной границе на подготовленную для нее полосу обороны. Пробиваться пришлось с боями. Решительной атакой воины отбросили противника, заняли окопы. Но враг, собрав превосходящие силы, вынудил их отойти. Еще дважды дивизия захватывала и снова оставляла оборонительный рубеж. Ряды ее таяли, а противник стягивал все новые войска.

К вечеру дивизия закрепилась на линии Порыцк (Павловск), Милятин. Здесь она героически отбила все атаки гитлеровцев и отстояла рубеж. Но фланги ее были открыты. Немецкие танки и пехота обошли и окружили советские части. Это случилось на третий день войны. Командарм Потапов донес в штаб фронта, что ни он, ни командир корпуса связи с окруженными не имеют. Теперь выяснилось, что противник, окружив дивизию, хотел покончить с ней одним ударом. Атаки велись одновременно со всех сторон. Советские бойцы отбивались стойко. Большая группа фашистских солдат прорвалась к огневым позициям артиллерийского полка. Артиллеристы не дрогнули, ударили прямой наводкой, почти в упор. Мало кто из фашистов уцелел после этих залпов.

Большое подразделение вражеских автоматчиков напало на штаб дивизии северо-восточное Милятина. Комендантская рота и командиры штаба дивизии трижды бросались в контратаку и теснили противника. В этом бою погиб комиссар дивизии Г. И. Желяков и был ранен генерал Сущий.

Утром на наших бойцов посыпались бомбы. В налете участвовали десятки немецких бомбардировщиков. Штаб был разбит. Артиллерийские полки потеряли почти половину орудий. Погибло немало людей. Оставаться здесь дальше — значило обречь дивизию на уничтожение. И генерал Сущий принимает единственно правильное решение — прорываться.

На рассвете 26 июня полки двинулись в направлении на Лучицу и Подберезье. К тому времени дивизия осталась без автотранспорта — кончилось горючее. Совсем мало оставалось снарядов.

Фашисты обрушили на атакующих огонь артиллерии и пулеметов, бросили навстречу свою пехоту. Сберегая последние патроны, бойцы молча, короткими перебежками сближались с врагом, а потом дружно поднялись врукопашную. Гитлеровцы побежали. В этом коротком, но яростном бою в районе Подберезья был наголову разгромлен немецкий пехотный полк полковника Гофмана. Наши части захватили около 250 пленных, в том числе 12 офицеров, а также 50 орудий и много другой боевой техники. Поле боя было усеяно вражескими трупами.

Так начала свой долгий путь по тылам врага славная 124-я стрелковая.

Всполошившееся немецкое командование лихорадочно бросало наперерез движению советской дивизии все новые и новые части. Помня горькую участь полка Гофмана, гитлеровцы не решались на открытую атаку, пытались поймать наши части в огневую ловушку. Им это удалось, когда наши полки втянулись в район трех небольших населенных пунктов — Рачин, Колпытов, Свинюхи. Сказалась оплошность командира дивизии, не организовавшего тщательной разведки. На не успевшие закрепиться полки обрушился массированный огонь из всех видов оружия. И опять командиры повели бойцов в атаку. Прорыв обошелся дорого. Дивизия понесла большие потери, особенно в артиллерии. 781-й стрелковый полк, наступавший головным, потерял своего командира полковника К. Ф. Савельева и комиссара В. С. Васильева.

Вырвались из очередной западни. Но куда идти дальше? Где находятся главные силы армии, генералу Сущему не было известно. Скорее всего, они на северо-востоке. Но в этом направлении путь пересекает главная артерия, по которой немцы перебрасывают свои резервы, — шоссе Владимир-Волынский — Луцк. Разведка подтвердила: шоссе забито фашистскими колоннами, И командир повел дивизию на юго-восток.

Враг преследует по пятам, выбрасывает на пути воздушный десант. Снова дивизия в кольце. Пять часов длился бой. Неистово бомбила фашистская авиация. И все же противник и на этот раз был отброшен с большими потерями. Дивизия вышла к реке Стырь севернее Берестечка и с боем форсировала ее на подручных средствах, потеряв всего лишь два орудия.

4 и 5 июля соединение пробивало один заслон за другим. Особенно трудно было в районе местечка Козин. Здесь на пути оказалась крупная вражеская группировка. Генерал Сущий решился на чрезвычайно смелый шаг: окружить и уничтожить заслон. Он разделил дивизию на две части. Одну возглавил командир 406-го стрелкового полка полковник Т. Я. Новиков, другую — командир 622-го стрелкового полка майор Шалва Карцхия. Задача — обойти Козин с севера и юга и взять врага в клещи.

Первым обошла Козин группа Новикова. Она решительно атаковала противника. Но подразделения майора Карцхия отстали и не смогли вовремя поддержать соседа. Противник сосредоточил против Новикова и его бойцов огонь всей артиллерии. Выручил командир дивизиона капитан Бобров: выдвинул одну батарею вперед, с ходу развернул ее и ударил прямой наводкой. Фашистские артиллеристы ослабили огонь. 469-й артполк расстрелял в этом бою последние снаряды. Атака продолжалась. Уже до окраины Козина было рукой подать. И в это время в тыл группе Новикова ударили фашистские танки. Пришлось отходить. Артиллеристы успели вывести из строя теперь уже бесполезные пушки. Подтянул наконец свой полк майор Карцхия. Несколько раз бойцы бросались в штыки. В последней атаке смертью храбрых пал Карцхия. Погиб генерал Сущий. Но дивизия пробилась. Командование взял на себя полковник Новиков. Он был тяжело ранен. Его положили на повозку, которая стала подвижным командным пунктом. Военкомом дивизии становится старший батальонный комиссар А. А. Басаргин, человек спокойный, рассудительный и столь же бесстрашный, как и Новиков. Начальник связи дивизии капитан П. С. Повийчук, прославившийся своею смелостью еще при обороне города Горохов, быстро сколотил небольшой штаб, который оказал большую помощь командиру.

Новиков повел поредевшие полки к реке Иква, чтобы форсировать ее севернее населенного пункта Верба. Противник и здесь поставил мощный заслон. Наши части опрокинули его и переправились через реку. Сколько раз враг окружал дивизию, а она, преодолевая все преграды, все шла и шла, то атакуя в лоб, то обманывая врага искусным маневром.

Переправившись через реку Горынь, Новиков встретился с группой Н. К. Попеля. Сил прибавилось, воевать стало легче. Когда подходили к Новоград-Волынскому, противник снова напал на их след. Досаждала фашистская авиация. Было ясно, что враг постарается дать решительный бой у реки Случь. Как же переправиться через нее? Новиков и Попель долго ломали голову над картой, разведка прощупала весь берег. Ночью завязался бой. Начали его наши. Не жалели последних патронов и гранат. Гитлеровцы бросили сюда все, что было под рукой. Грохот стоял страшный. Враг не догадался, что в этом месте действует лишь наша усиленная разведка, а главные силы переправляются совсем в другом месте. Спохватившиеся фашисты подоспели к району переправы, когда последние арьергардные подразделения уже достигли противоположного берега.

Приближалась линия фронта. Плотность фашистских войск становилась все гуще. И все же Новиков нашел в окрестностях Белокоровичей слабое место в немецкой обороне. И вот дивизия Новикова и группа Попеля соединились с главными силами нашей 5-й армии…

Полуживые от усталости и голода бойцы за 32 дня прошли с боями почти 600 километров по вражеским тылам, и ничто не могло их остановить. В этом героическом походе, как в зеркале, отразилась та неукротимая воля к победе, которая владела сердцами советских воинов.

Предположения командующего фронтом оправдались.

Встревоженное настойчивыми атаками войск 26-й армии немецкое командование в конце июля сосредоточило против нее значительные силы. (Позднее мы узнаем, что еще 21 июля генерал Гальдер записал в своем дневнике: «До тех пор пока 26-я русская армия, действующая южнее Киева, не будет разбита, нельзя ставить 1-й танковой группе каких-либо новых задач для наступления на юг»).

Командование группы армий «Юг» в полдень 25 июля предприняло наступление на всем фронте нашей 26-й армии. Атаки танковых и моторизованных соединений поддерживались мощным артиллерийским огнем и налетами авиации. Главный удар нацеливался на дивизии 6-го стрелкового и 5-го кавалерийского корпусов восточнее и юго-восточнее Белой Церкви. Было ясно, что гитлеровское командование намеревается не только разбить главные силы 26-й армии, но и не допустить их отхода к Днепру. Посланные нами в войска офицеры установили, что дивизии обоих корпусов медленно, с тяжелыми боями отходят.

Генерал Кирпонос, оценив обстановку, потребовал от генерала Костенко во что бы то ни стало остановить противника на реке Рось, то есть не допустить его выхода к Днепру. Одновременно он приказал ни в коем случае не прекращать атаки силами подошедших из резерва двух стрелковых дивизий из района Богуслава в общем направлении на Звенигородку, чтобы препятствовать продвижению танковых и моторизованных дивизий противника, устремившихся в тыл 6-й армии.

А положение войск нашего левого крыла все ухудшалось. Они откатывались все дальше на юг. Попытки установить с ними связь по обходным направлениям не дали ощутимых результатов. Представители штаба фронта с трудом добирались туда на самолетах через широкую полосу, занятую противником. Штабу фронта с каждым днем становилось труднее управлять действиями этих войск. Но еще хуже было то, что мы не могли снабжать 6-ю и 12-ю армии с наших баз. Все чаще приходилось просить командование Южного фронта доставлять хоть сколько-нибудь боеприпасов и горючего этим армиям. Ненормальность создавшегося положения вынудила С. М. Буденного утром 25 июля послать начальнику Генштаба телеграмму: «Все попытки 6-й и 12-й армий пробиться на восток и северо-восток успеха не имели. Обстановка требует возможно быстрейшего вывода этих армий в юго-восточном направлении. С этой целью считаю необходимым 6-ю и 12-ю армии переподчинить командующему Южным фронтом и потребовать от него вывода их в район Тальное, Христиновка, Умань. Помимо необходимости организации более тесного взаимодействия 6-й и 12-й армий с правым флангом Южного фронта это мероприятие вызывается потребностями улучшения управления и материального обеспечения. Прошу Ставку санкционировать это решение».

Ответ Ставки, как это обычно случалось, когда решение вопроса попадало в руки Г. К. Жукова, последовал немедленно: передать 6-ю и 12-ю армии в Южный фронт.

Забегая вперед, должен заметить, что обе эти армии героически сражались с наседавшими крупными силами противника. Но борьба протекала в крайне неблагоприятных для них условиях. Наши войска оказались во вражеском кольце. Можно ли считать, что это произошло из-за передачи 6-й и 12-й армий из одного фронта в другой, как думают некоторые товарищи? Конечно, нет. Я глубоко убежден, что, если бы армии остались в подчинении нашего фронта, положение их оказалось еще более тяжелым из-за отсутствия связи и снабжения.

Разрешив передать 6-ю и 12-ю армии в состав Южного фронта, Ставка, однако, требовала от нас не ослаблять контрударов на нашем левом фланге, чтобы не допустить дальнейшего продвижения противника в тыл отходящим войскам. Задача эта по-прежнему ложилась на 26-ю армию. Чтобы ее командующий мог всецело сосредоточить внимание на выполнении столь трудной задачи, генерал Кирпонос решил вывести из-под его начала 64-й корпус, который теперь подчинялся непосредственно фронтовому командованию, как и все силы, оборонявшие подступы к Киеву.

С этого времени генерал Ф. Я. Костенко и его штаб предпринимали поистине титанические усилия, чтобы не только остановить противника, настойчиво стремившегося выйти к берегам Днепра, но и подать руку помощи 6-й и 12-й армиям Южного фронта, положение которых с каждым днем ухудшалось. И не вина командарма, что ему не удалось до конца решить задачу; в его распоряжении было очень мало сил.

Поздним вечером 28 июля офицер оперативного отдела капитан Саракуца, принеся мне на подпись оперативную сводку, сказал, что прибыл новый начальник штаба фронта. Мне было известно, что генерала Пуркаева отзывают в Ставку, но что это произойдет так скоро, я не ожидал.

Иду в кабинет начальника штаба фронта. За столом Пуркаев, рядом с ним довольно молодой темноволосый генерал. Открытое, очень выразительное лицо. Темные глаза внимательны и пытливы.

Я представился. Генерал живо поднялся и, пожав мне руку, ответил:

— Тупиков.

Это и был новый начальник штаба фронта.

Я уже знал, что генерал-майор Василий Иванович Тупиков в армии с 1922 года. Он окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе, в 1939 году возглавил штаб Харьковского военного округа, а накануне войны работал военным атташе в Германии, откуда ему с трудом удалось возвратиться на родину.

Тактические и оперативные взгляды фашистских генералов он знал досконально. Мы в этом вскоре убедились: Тупиков лучше всех из нас умел предвидеть ход событий на фронте. И очень жаль, что к его мнению не всегда прислушивались.

Дружески улыбаясь, Василий Иванович сказал:

— Мне говорили о вас, Иван Христофорович, в Генеральном штабе. Думаю, что в процессе работы мы ближе узнаем друг друга. Ну а пока по-товарищески прошу: без личных обид, если погорячусь. Хочу предупредить, если в моих решениях что-нибудь вызовет у вас сомнение, говорите прямо. Люблю, когда подчиненные выполняют приказание по убеждению, а не по принуждению.

Генерал Пуркаев в разговор не вступал, молча укладывал в портфель свои личные вещи.

— И вот моя первая просьба к вам, — продолжал новый начальник штаба, внимательно глядя мне в глаза, — Максим Алексеевич познакомит меня со всем руководящим составом штаба. А вы по возможности подробнее введите в обстановку… Только знаете, — словно извиняясь, добавил он, — пока добрался до вас, устал страшно, с трудом держусь на ногах. А познакомиться с обстановкой мне хотелось бы на свежую голову. Хочу немного прийти в себя с дороги. Поэтому прошу вас зайти ко мне с докладом в четыре часа утра.

В точно назначенное время я постучался к начальнику штаба. Ответа не последовало. Приоткрыл дверь. Генерал спал на походной койке, широко раскинув руки. Попытался его разбудить. Не просыпается. А я уже и не помнил, когда отдыхал: обстановка на фронте такая, что не до сна. Вздремну-ка, пока начальник отдыхает. Прилег здесь же на диван. Разбудили меня стрельба зениток и грохот взрывов. Очередной налет вражеской авиации. И вдруг сквозь этот адский шум слышу:

Что день грядущий мне готовит,

Его мой взор напрасно ловит…

Недоумевая, приоткрываю глаза. По кабинету из угла в угол широко вышагивает новый начальник штаба и в задумчивости тихо напевает:

Паду ли я, стрелой пронзенный,

Иль мимо пролетит она…

«И в самом деле, — думал я, потягиваясь, — попадет ли следующая бомба в наш дом иль мимо пролетит она?»

Трескотня зенитной артиллерии не затихала, а разрывы авиабомб следовали один за другим, стекла жалобно дзинькали, с потолка сыпалась штукатурка, подвешенная к потолку лампа раскачивалась, как маятник.

Василий Иванович еще не привык к этому, и грохот налета, вероятно, сразу разбудил его. Мы же, «бывалые фронтовики», притерпелись к бомбежкам и частенько, вымотавшись за день, крепко спали во время вражеских налетов. Припоминается курьезный случай. Один из офицеров оперативного отдела должен был вылететь с заданием в штаб 6-й армии, перед отъездом на аэродром решил отдохнуть и попросил оперативного дежурного разбудить его через два часа. Но в тот момент, когда дежурный направился будить майора, начался довольно шумный налет. Дежурный решил, что разрывы вражеских бомб кого угодно разбудят, и спокойно вернулся к себе. Минут через пятьдесят после бомбежки майор, заспанный, взъерошенный, чертыхаясь, прибежал к дежурному.

— Что же ты меня так бессовестно подвел! — кричал он. — Я же просил тебя как человека, разбудить ровно в четыре ноль-ноль. А сейчас уже без четверти пять. Я же опоздал!

Опешивший дежурный только руками развел:

— Да ведь тут такой гром гремел, что и мертвых поднял бы. Немцы полчаса бомбами тебя будили. Неужели не слышал?

— А что, разве был налет? — удивительно спросил майор и повеселел: — Ну, тогда еще ничего. Скажу, что сидел в укрытии, выжидал, когда налет кончится.

…Я мигом вскочил с дивана и развернул на столе карту.

— Можно докладывать, товарищ генерал?

— Ну что же, давайте. Спать фашисты мне не дали, но помешать работе не в их власти.

Коротко рассказываю о том, как развертывались события на фронте с начала приграничного сражения. Знакомлю с боевым составом, численностью, оперативной группировкой войск и их задачами. Заметив, что подробно о противнике доложит начальник разведывательного отдела штаба фронта полковник Бондарев, характеризую лишь в общих чертах группировку немецко-фашистских войск, примерное соотношение сил сражающихся сторон и ближайшие оперативные цели, которых на нашем фронте добиваются гитлеровцы. Более обстоятельно излагаю положение армий фронта за последние дни и их задачи на ближайшее будущее.

Генерал Тупиков слушал меня внимательно и при этом пристально изучал карту.

— Да, положение сложное, — задумчиво резюмировал он и заговорил о 26-й армии и 64-м стрелковом корпусе.

Именно они, по его мнению, мешают сейчас гитлеровскому командованию не только обрушиться на Киев, но и сосредоточить все силы против 6-й и 12-й армий, отходящих на юг. Поэтому враг не успокоится, пока не отбросит войска генерала Костенко за Днепр. Усилить эти дивизии мы не имеем возможности. Но нужно нацелить их на тщательную подготовку к отражению готовящегося немцами удара.

Я обратил внимание начальника штаба на то, что 26-я армия и так сейчас почти всеми силами обороняется, а атакует лишь на отдельных участках на левом фланге.

— Вот и получается, — быстро подхватил Тупиков, — что ее командование стоит сейчас на распутье: приказа о переходе к жесткой обороне нет, ранее отданный приказ на наступление тоже не отменен. Поэтому войска фактически сейчас обороняются и даже местами отходят, но стараются проявить все же кое-где «наступателый дух». Нужно покончить с этой раздвоенностью и отдать четкое распоряжение.

Вместе с Тупиковым мы набросали проект боевого приказа:

«Военному совету 26-й армии. Противник заканчивает сосредоточение своих основных сил в районе Карапыши, Богуслав, Тетиевка с целью прорваться к каневским переправам. Занимаемые вами позиции и ваши силы вполне обеспечивают разгром врага и преграждение ему пути к берегам Днепра. Для этого только нужно, чтобы весь личный состав армии, от вас до бойца, жил единой волей: лучше ценою жизни не пустить врага к Днепру, чем живым перейти на восточный берег, отдав врагу западный.

Обращаю внимание на необходимость сочетания упорства огневой обороны до последнего патрона с активными контрударами, особенно силами вашей кавалерии.

Приказываю: разгромить врага при его попытках прорваться к Днепру и продолжать упорно удерживать занимаемый вами рубеж».

Отпечатав документ на машинке, я поочередно отнес его на подпись начальнику штаба, командующему и члену Военного совета.

Подписав приказ, генерал Кирпонос спросил меня:

— А вы представлялись новому члену Военного совета?

— Нет, не пришлось еще.

— Ну вот как раз и случай подвернулся. Допечатайте его подпись под приказом и доложите ему.

Второй член Военного совета фронта дивизионный комиссар Евгений Павлович Рыков прибыл к нам вскоре после гибели Н. Н. Вашугина. Но с первых же дней ему пришлось с головой окунуться в недостаточно налаженную деятельность тыловых служб и подготовку резервов, и поэтому его почти не видели на командном пункте. Когда он бывал в штабе фронта, я находился в войсках. Так и не удалось познакомиться с ним.

Мне было известно, что Рыков прибыл к нам с должности члена Военного совета Средне-Азиатского военного округа. Я рассчитывал увидеть бывалого, заслуженного комиссара, начавшего свой боевой путь еще со времен гражданской войны. Но, войдя в кабинет, в изумлении застыл у двери. Из-за стола навстречу мне поднялся совсем еще молодой человек. Невысокую плотную фигуру облегала гимнастерка, туго перетянутая ремнем. Где я видел это румяное лицо с чуть вздернутым носом, озорные светло-серые глаза, буйную светлую шевелюру? Вспомнил! Еще летом 1933 года, когда я учился в академии, мне довелось проходить стажировку на Украине в 1‑й червонноказачьей кавалерийской дивизии. Рыков тогда был еще совсем молодым политработником, инструктором политотдела дивизии. Ему было не более 25 — 26 лет. Помнится, он радушно приютил меня в своей холостяцкой комнатушке. Мой гостеприимный хозяин не только по возрасту, но и по службе в армии был значительно моложе меня и поэтому с большим интересом расспрашивал о гражданской войне, о службе в послевоенные годы. Многие вечера мы посвятили задушевным беседам. Рыков с юношеской искренностью рассказывал о своем детстве, о далеком селе Катон-Карагай, затерявшемся где-то в предгорьях Алтая. Родился он в декабре 1906 года в бедняцкой казачьей семье. Детство было трудным, с раннего возраста пришлось ему подрабатывать у сельских богатеев. Хотя учиться в сельской школе Рыкову удавалось урывками, любознательный и способный паренек обогнал в учебе своих сверстников. В 1925 году комсомольцы волости избирают Евгения своим вожаком. Кипучая энергия и незаурядный ум комсомольского секретаря из Катон-Карагая были замечены. Его выдвинули на работу в Семипалатинский обком комсомола. Отсюда он и ушел в 1928 году в армию. Ловкий, хорошо физически развитый паренек с Алтая быстро завоевал уважение товарищей, его избирают комсоргом полка.

Рыков с поразительной настойчивостью учится. Ночи просиживает над книгами, днем — в классах, на манеже, полигоне. Всегда в людской гуще и всюду — первый.

Вскоре молодого комсомольского вожака перевели на работу в политотдел дивизии. Именно в это время в Проскурове мы с ним и повстречались впервые.

И вот сейчас я снова вижу перед собой своего старого знакомого. За восемь лет из инструктора по комсомолу он вырос в члена Военного совета одного из главных фронтов. Внешне он мало изменился. Если бы не по два ромба в петлицах гимнастерки, я, наверное, не удержался бы и воскликнул: «Здравствуй, Женя!»

Но принял он меня неожиданно сухо: будто мы впервые встретились. Назвал свою фамилию, я — свою. Усадил меня у стола и засыпал деловыми вопросами: что нового на фронте, как работает оперативный отдел, хорошие ли в нем подобрались люди, как они настроены. Теперь уже и трудно вспомнить, о чем мы говорили, но беседа длилась свыше часа.

Поначалу немного уязвленный странной забывчивостью старого знакомого, я отвечал официально и скупо, но потом увлекся его неподдельным и горячим интересом ко всему, чем мы жили, его простой, товарищеской манерой обращения и не заметил сам, как разговорился.

Рыков расспросил о моей семье. Узнав, что она эвакуировалась в Ташкент, он что-то записал себе в блокнот. Я тогда не придал этому значения. И только впоследствии, из письма жены, узнал, что молодая супруга дивизионного комиссара Нина Мартиросовна, проживавшая в то время в Ташкенте, приняла на себя некоторые хлопоты по устройству и обеспечению моей семьи на новом месте.

Когда Рыков закончил расспрашивать меня, он взял проект боевого приказа войскам 26-й армии. Прочитал его. Прочитал еще раз. Задумался. Потом быстро поставил свою подпись.

— Это хорошо, что приказ носит не столько оперативный, сколько политический характер. Он призывает людей во что бы то ни стало не допустить врага к Днепру. Каждый боец и командир должен проникнуться мыслью: для нас места за Днепром нет. И вот эту мысль и понесут в массы наши политработники и коммунисты.

Собравшись уходить, я все же спросил, неужели он не помнит меня. Рыков засмеялся, крепко обнял меня.

— Конечно узнал, Иван Христофорович, и очень обрадовался, увидев тебя. Но дело прежде всего. Вот немного полегчает на фронте — по-настоящему отметим нашу встречу.

Этот обаятельный, жизнерадостный человек своим организаторским талантом и неистощимой душевной чуткостью сразу завоевал всеобщую любовь. Ни одного вопроса он не решал равнодушно, всегда старался вникнуть в существо дела. Это был руководитель деятельный и инициативный.

Стойкость наших войск, непрерывные контрудары, которые они наносили противнику на подступах к Киеву, срывали планы фашистского командования. Во время июльских боев генерал Гальдер отметил в своем дневнике: «Операция группы армий „Юг“ все больше теряет свою форму… На северном участке фронта группы армий оказывается скованным значительно больше сил, чем это было бы желательно».

Гитлеровское командование торопило свои войска наступать на Киев с юго-запада. 6-я немецкая армия дополнительно получает семь дивизий: три — из резерва, четыре — из группы генерала Шведлера, наступавшей южнее Киева. Командующий армией генерал Рейхенау перегруппировывает свои силы. В ударную группу, нацеленную на юго-западную окраину города, вводится сильный по своему составу 29-й армейский корпус. Сюда спешно перебрасываются соединения из второго оперативного эшелона.

Всего на подступах к Киеву противник к концу июля сосредоточил свыше 20 дивизий.

Готовя новый удар, немецко-фашистское командование рассчитывало не только овладеть Киевом, но и, отрезав нашу 5-ю армию от Днепра, соединиться с мозырской группировкой группы армий «Центр». Об этом свидетельствует запись в дневнике Гальдера от 20 июля:

«Операция войск Рейхенау должна преследовать цель оттеснения противника от р. Днепр. 25 и 26.7 будет возможно установить взаимодействие с 35-м армейским корпусом, действующим в районе Мозырь». Однако осуществить этот замысел противнику помешала армия Потапова. Поэтому десять дней спустя, как пишет генерал гитлеровской армии А. Филиппи, главное командование немецких сухопутных войск вновь подтвердило прежнюю задачу: «Вести наступление 6-й армии против действующей в болотистой местности северо-западнее Киева 5-й армии русских с таким расчетом, чтобы воспрепятствовать отходу последней на северный берег р. Припять и уничтожить ее западнее р. Днепр».

Несмотря на то, что противник сосредоточил огромные силы, каждый шаг вперед давался ему большой ценой. Он терял солдат, технику и, по существу, топтался на месте. Перед Коростеньским и Киевским укрепрайонами до конца июля враг вообще не продвинулся. А к югу от Киева значительные силы 6-й армии и 1-й танковой группы противника увязли в изнурительных боях. Наша 26-я армия успешно отбила здесь все попытки гитлеровцев прорваться к переправам через Днепр у Ржищева и Канева. Линия фронта под Киевом оставалась довольно стабильной. Она пролегала в 15 — 20 километрах к югу от железнодорожной линии Киев — Коростень, тянулась к реке Ирпень, шла по ее левому берегу, далее огибала Васильков, Богуслав, Медвин, Смелу.

Мы понимали, что враг не смирится с этим. Разведка доносила о сосредоточении его сил к северу от Белой Церкви. Здесь уже отмечалось до семи фашистских дивизий. Наши войска были предупреждены об этом и готовились к отпору. 30 июля противник нанес удар. Особенно тяжело пришлось 64-му стрелковому корпусу, прикрывавшему шоссе Белая Церковь — Киев: здесь наступало до пяти вражеских дивизий. Во второй половине дня генерал 3. 3. Рогозный, начальник штаба, временно командовавший корпусом, доложил, что атакован превосходящими силами противника. Главный удар враг наносит в центре корпуса. Над нашими оборонительными позициями непрерывно висят 25 — 30 бомбардировщиков. Массированные удары авиации и артиллерии нарушили связь. Наши войска оказали ожесточенное сопротивление, но, к сожалению, управление частями 165-й стрелковой дивизии нарушено, фронт прорван. Несмотря на это, отдельные части дивизии продолжают упорно удерживать свои позиции, хотя противник, вклинившись в глубину обороны, атакует их с тыла.

К полуночи 30 июля мы имели вполне ясное представление о положении соединений корпуса. Как выяснилось, главный удар трех фашистских дивизий пришелся по стыку 165-й и 175-й стрелковых дивизий на узком фронте Пинчуки, Винницкие Ставы. Именно здесь, вдоль шоссе Белая Церковь — Киев, противник стремился прорваться в город с юга. Нераспорядительность командира 165-й стрелковой дивизии, выпустившего из рук управление частями, привела к тяжелым последствиям. Несколько батальонов оказались отрезанными от главных сил и теперь вели бой в окружении.

Когда начальник штаба фронта доложил об этом командующему, тот покосился на меня:

— Опять этот ваш коллега по коннице. То как черепаха переправлялся через Днепр, а теперь совсем выпустил вожжи. Напрасно мы не заменили его более решительным командиром.

Генерал Рогозный обратился к командующему фронтом с просьбой разрешить отвести корпус на заранее подготовленный рубеж. Кирпонос долго думал над картой. Наконец сказал генералу Тупикову:

— Корпусу теперь не восстановить прежнего положения. Но и допустить его отхода нельзя. Надо помочь ему удержаться на нынешних рубежах.

— Да, — согласился начальник штаба. — Но потребуем от Рогозного, чтобы он помог окруженным батальонам пробиться к своим. Они же всего в двух-трех километрах. Пусть воспользуются ночной темнотой. Корпусу надо держаться. Отход его на тыловой рубеж сразу откроет противнику дорогу к днепровским переправам.

Но чем помочь корпусу?

Вызвали командующего ВВС. Кирпонос приказал ему бросить на поддержку и прикрытие частей корпуса возможно больше штурмовиков и истребителей.

В третьем часу ночи мы передали командиру корпуса распоряжение: стойко держаться на занимаемых позициях, не допуская дальнейшего продвижения противника к переправам на Днепре. Сообщили, что в его распоряжение из Киева высылаются два бронепоезда, а с утра корпус будет поддержан фронтовой авиацией.

К сожалению, положение на этом важном для нас направлении с каждым часом ухудшалось. Нащупав слабое место в нашей обороне, фашисты навалились крупными силами. Разобщенные части 165-й стрелковой дивизии к утру 31 июля были оттеснены на северо-восток. Это открыло фланг соседней 175-й стрелковой дивизии, вынудило и ее отойти, чтобы избежать разгрома.

К 1 августа противник к наступавшим здесь 71-й и 95-й немецким пехотным дивизиям присоединил новые силы. Под усилившимся натиском части 64-го корпуса стали с боями отходить к позициям Киевского укрепрайона. Сражаясь за каждую пядь земли, отступал и небольшой отряд генерала Матыкина.

По донесениям, которые мы регулярно получали из корпуса, можно было судить о величайшей самоотверженности наших бойцов и командиров. Особенной стойкостью отличились части 175-й стрелковой дивизии полковника С. М. Гловацкого, сформированной на территории Кабардино-Балкарии. Люди дрались до последней капли крови. Командир 1-го батальона 632-го стрелкового полка капитан Г. М. Маженков, будучи ранен, продолжал руководить боем. По примеру командира никто из раненых, способных держать оружие, не покинул своего поста. На батальон двинулись 15 фашистских танков, за ними — густые цепи пехоты. Красноармейцы мужественно встретили врага. Недосчитавшись четырех танков, гитлеровцы и на этот раз откатились.

Комиссар Киевского укрепрайона И. Ф. Евдокимов, наблюдавший эти бои, тоже дал высокую оценку действиям 632-го стрелкового полка. Восторженно рассказывал он о расчете одного из орудий, которое своим огнем прикрывало мост через реку Ирпень. Артиллеристы подбили танк, рассеяли следовавшую за ним пехоту. Гитлеровцы бросились в обход. Они лезли и лезли. Вот уже перебрались на левый берег. Наши подразделения отошли на более выгодный рубеж. Орудие оставалось на прежнем месте — артиллеристы прикрывали отход. Закрепившиеся на новых позициях пехотинцы открыли огонь по врагу, чтобы дать возможность оттянуться подразделению, обеспечивавшему отход. Командир батареи лейтенант Муравьев послал ездовых вывезти орудие и его отважный расчет. Конная упряжка помчалась к огневой позиции. Орудие все стреляло, хотя в живых остался один наводчик И. П. Федюнин. Вокруг огневой позиции — фонтаны разрывов. Упал и наводчик — ранен в ноги. Замолкло орудие. Ездовые торопят лошадей. Они видят, как Федюнин ползает среди погибших товарищей, собирает ручные гранаты. Не успели ездовые: к орудию устремились фашисты, сгрудились над истекающим кровью наводчиком. И тогда раздался взрыв. Ценою жизни Федюнин уничтожил с десяток вражеских солдат. Переполох, вызванный взрывом, помог ездовым отойти к своим.

Прикрывая отход товарищей, пулеметчик из этого полка Ф. Н. Марков сражался до последнего вздоха. Погиб его помощник, сам он был тяжело ранен, но пулемет бил и бил, не давая фашистам поднять головы.

Левее 64-го стрелкового корпуса стойко оборонялись соединения 26-й армии, и здесь бойцы, командиры и политработники проявляли величайшее мужество. Нередко подразделения оказывались во вражеском кольце. Но и тогда они продолжали драться, пока не пробивались к своим или не погибали в бою.

Огромной силы удар выдержала 227-я стрелковая дивизия, на одном из участков которой наступала вражеская мотодивизия, поддержанная 50 танками и большой группой бомбардировщиков. Наши части успешно отразили натиск врага. Огонь по танкам вела вся артиллерия, в том числе и зенитная. В донесениях было упомянуто имя лейтенанта П. Н. Прокофьева. Бойцы и командиры его батареи, выдвинув орудия на прямую наводку, отразили несколько атак, уничтожили 6 вражеских танков.

Превосходство в силах не помогло фашистам сбросить соединения 26-й армии в Днепр, как того требовало гитлеровское командование. Наши войска удержали плацдарм на левом берегу.

Снова в эти трудные дни самоотверженно помогали наземным войскам наши летчики.

На моих глазах 1 августа разгорелся воздушный бой на северо-западных подступах к Киеву. Наша машина медленно двигалась, объезжая воронки, когда показались вражеские самолеты. Дорога опустела: машины и люди пытались укрыться в лесопосадках. Я очень спешил, поэтому мы решили проскочить. Может, повезет? Взглянул на небо. На небольшой высоте прямо на нас со зловещим гулом надвигалась армада «юнкерсов». Я насчитал около 50 самолетов. Было страшно представить, что через несколько минут они весь свой смертоносный груз обрушат на город.

Казалось, ничем не остановить хищную стаю. В бессильном гневе следим за ней взглядом. Но что это? На пути самолетов вспыхнули белые комочки разрывов зенитных снарядов. Боевой порядок воздушной эскадры несколько расстроился. И в это время, как молния в тучу, в фашистскую стаю врезалась небольшая группа наших истребителей. Падает первый «юнкерс», второй, третий… За короткое время 16 вражеских самолетов горящими факелами рухнули вниз. Остальные в беспорядке повернули назад.

Следующую схватку я наблюдал в небе над днепровскими мостами. Здесь фашистские бомбардировщики шли уже под прикрытием «мессершмиттов». Наперерез врагу вылетело несколько наших истребителей. Они рассекли строй бомбардировщиков и стали расстреливать их почти в упор. Фашистские истребители кинулись на выручку «юнкерсам». Но их перехватила тройка юрких «мигов». Наши летчики действовали стремительно, дерзко, смело шли в лобовые атаки. Бешеная воздушная схватка длилась недолго. У фашистов сдали нервы. Сначала один, а за ним и остальные повернули на запад.

Я спросил начальника штаба военно-воздушных сил фронта генерал-майора Я. С. Шкурина, откуда эти летчики, которые так здорово дрались над мостами. Он сказал, что они из 36-й авиационной дивизии ПВО полковника В. В. Зеленцова, и добавил, что наши летчики уже привыкли к таким неравным схваткам.

Лишь к 3 августа противник всеми силами достиг переднего края основной обороны в южном секторе Киевского укрепленного района. Надежды гитлеровцев на плечах наших отходящих частей с ходу ворваться в укрепрайон не сбылись.

175-я стрелковая дивизия заняла оборону юго-восточнее Белогородки, а отряд генерала Матыкина — у Днепра, в окрестностях хутора Мрыги. Командование фронта приказало генералу Рогозному передать эти соединения в состав укрепрайона, а корпусные части и 165-ю стрелковую дивизию переправить на восточный берег Днепра и совместно с 7-й мотострелковой дивизией организовать там оборону, чтобы не дать противнику форсировать реку южнее города.

Бои не стихали. Гарнизоны дотов 28-го отдельного пулеметного батальона укрепрайона и части 147-й стрелковой дивизии полковника Потехина одну за другой отбивали вражеские атаки. Действиями наших войск здесь руководили заместитель коменданта полковник Чернов и заместитель начальника штаба укрепрайона подполковник Лихов. Их видели на самых трудных участках.

Тем временем 26-я армия продолжала отражать натиск мощной вражеской группировки немцев, стремившейся к переправам через Днепр в районах Ржищева и Канева. Учитывая особо важное значение черкасского плацдарма, главком войск Юго-Западного направления приказал командующему фронтом выдвинуть к 3 августа в Черкассы только что сформированное из штаба 8-го механизированного корпуса управление новой, 38-й армии. Командующим армией был назначен отличившийся в боях командир этого корпуса генерал-лейтенант Д. И. Рябышев. Ему были подчинены дивизии, оборонявшие плацдарм и восточный берег Днепра южнее Черкасс.

Командование и штаб фронта пристально следили и за событиями на северо-западных подступах к Киеву.

Как мы и ожидали, фашисты здесь тоже подготовили удар, надеясь разделаться с нашей 5‑й армией и ее соседом слева — 27-м стрелковым корпусом, которые, нависая с севера и северо-востока над рвавшейся к Киеву вражеской группировкой, представляли для нее серьезную угрозу. Наступление гитлеровцы начали на стыке 5-й армии и 27-го стрелкового корпуса. Цель была ясна — отсечь войска нашего правого крыла от Днепра и окружить их на западном берегу реки в районе Коростеня. Это позволило бы врагу, обойдя Киев с севера, форсировать здесь Днепр, что сразу резко ухудшило бы оперативное положение наших войск на всем киевском направлении.

Командующему 6-й немецкой армией удалось создать в полосе наступления почти тройное превосходство в силах. Фашисты не жалели ни снарядов, ни бомб. Атаки продолжались непрерывно, но не сломили оборону советских дивизий. Лишь на отдельных участках враг продвинулся. Однако фашистские части не смогли глубоко проникнуть в тыл 5-й армии. На их пути вместе с частями 27-го корпуса не раз вставали подразделения железнодорожных войск и 4-й дивизии НКВД, охранявшей наши важные тыловые объекты.

Хочется еще раз добрым словом вспомнить воинов-железнодорожников. Ведь это были люди, казалось бы, далекие от боевых дел. Их задача ограничивалась восстановлением разрушенных железнодорожных путей. Но когда потребовалось, каждый из них показал себя отважным и умелым солдатом.

Железнодорожная летучка — небольшой состав из вагонов, оборудованных для ремонтных работ, — двигалась от Малина, когда показалась колонна фашистских танков и автомашин с мотопехотой. Командиру роты (она входила в 32-й отдельный железнодорожный батальон) старшему лейтенанту П. С. Лядскому никто не приказывал вступать в бой. Он действовал по своей инициативе. Это была та самая инициатива, которая так необходима в боевых условиях. Вместо того чтобы уйти от опасности, старший лейтенант повел состав навстречу вражеской колонне. Летучка, конечно, была сейчас же разбита снарядами вражеских танков, но железнодорожники успели спрыгнуть с платформ и занять оборону возле шоссе. Их была горстка, а вооружение — винтовки и гранаты. И все же они не отступили. Колонна остановилась, танки и мотопехота окружили железнодорожников. Командир роты Лядский, раненный в живот, продолжал руководить боем.

Узнав о случившемся, исполнявший обязанности командира 32-го батальона капитан К. И. Хайлюк посадил роту старшего лейтенанта В. И. Бондаренко на другую летучку и поспешил на помощь к окруженным. Вместе с ним отправились военком батальона В. С. Можаров и начальник штаба Т. К. Романенко. По дороге они наткнулись на фашистские танки. Эта летучка тоже была расстреляна в упор. С уцелевшими бойцами Хайлюк все же прорвался к окруженным. В распоряжении капитана оставалась лишь автодрезина с прицепом. Уложив на нее раненых, Хайлюк отправил их под охраной в Малин, а сам с оставшимися бойцами пытался пробиться на станцию Тетерев, чтобы соединиться с железнодорожным батальоном капитана В. К. Сушко. Не удалось. Тогда он вернулся и занял оборону на подступах к Малину, у железнодорожного моста через реку Тетерев. Обстановка была нелегкой: где свои, где противник — Хайлюку было неизвестно.

Приказав срочно готовить мост к взрыву, капитан попытался связаться со штабом бригады, но линия оказалась перерезанной. Лишь с боевым охранением, располагавшимся на станции Пенязевичи, связь пока еще действовала. Вскоре оттуда сообщили: «На подходе фашистские танки и мотопехота, ведем бой». В телефонной трубке слышался треск автоматных очередей и грохот рвущихся снарядов. Связь прервалась. Хайлюк выслал на станцию разведку. Начальник разведывательной группы доложил, что последние бойцы и командиры боевого охранения геройски погибли, отражая атаки вражеских танков и мотопехоты.

Через некоторое время фашисты приблизились к отряду Хайлюка, обрушив на него лавину огня. Железнодорожники взорвали мост и с коротких дистанций пустили в ход противотанковые ружья. Танки вспыхнули дымными кострами.

Противник не ожидал такого отпора и откатился. Потом фашисты обошли разрушенный мост, форсировали реку. Заняв круговую оборону, железнодорожники продолжали борьбу. Кругом был лес. Укрываясь за деревьями, фашисты временами подбирались вплотную к позициям отряда. Танки и автоматчики бросались на реденькую цепь советских бойцов, но каждый раз откатывались, оставляя подожженные машины и убитых.

К вечеру военком батальона Василий Можаров погиб в рукопашной схватке, а капитана Хайлюка, тяжело контуженного, в бессознательном состоянии принесли в путевую железнодорожную будку, где лежали остальные раненые. Когда наступила темнота, начальник штаба Романенко, взявший на себя командование, решил прорываться. Раненых понесли на руках. Но старший лейтенант Лядский попросил оставить его: малейшее сотрясение причиняло ему нестерпимую боль. Он подозвал Романенко, попросил его слабеющим голосом:

— Товарищ капитан, положите рядом со мной автомат и проверьте, есть ли патроны в диске. Гранаты свяжите вместе.

Поняв, что живым старшего лейтенанта все равно не донести, товарищи молча собрали несколько гранат, связали, проверили запалы. Связку положили возле правой руки умиравшего, рядом с его автоматом.

Взглянув на начальника штаба, Лядский глазами указал на грудь. Романенко понял. Он расстегнул карман гимнастерки и бережно достал партийный билет и удостоверение личности. Лядский благодарно кивнул. Романенко повел бойцов в атаку. Штыками и гранатами они проложили себе путь.

Когда отряд уже был в безопасности, издалека донеслась стрельба. В беспрерывном треске автоматов различались редкие короткие очереди: стрелявший берег патроны. Потом перестрелка стихла. А через минуту послышался глухой взрыв. Романенко снял пилотку, бойцы последовали его примеру.

— Да, если умирать, то только так: человеком! — тихо произнес кто-то. Бойцы зашагали вперед.

В штабе фронта мы узнали об этом от самих участников боя. И рассказ их во всех подробностях запал мне в сердце.

С таким же упорством и героизмом сражались все подразделения, оказавшиеся на пути прорвавшихся вражеских частей. В результате фашистским войскам так и не удалось выполнить приказ своего командования — выйти к Днепру и отрезать нашу 5-ю армию от остальных сил Юго-Западного фронта.

загрузка...