загрузка...

    Реклама

11

Сармизагетуза пылала. Децебал смотрел с высоты акрополя на подожженный по его приказу город. Все кончено. Римляне взяли верх. Крики и вопли витали над обреченной дакийской столицей. Царь указал гвардейцам-патакензиям, толпившимся рядом:

– До Священной округи огонь еще не дошел. Там есть возможность прорваться. Всем, кто выйдет живым, приказываю собраться на Собачьей горе, возле трактана Апулу. Ждите три дня. Если я не приду, то уходите к карпам или еще дальше, к сарматам или росомонам.

– Мы останемся с тобой, Децебал! – старый дак умоляюще глядел на владыку Дакии.

– Но я – это вы! Я становлюсь одним из многих! – вождь сбросил крашенный дорогой тирской багряницей и расшитый золотом плащ. Под ним оказались простая домотканая рубаха и побитый кожаный панцирь.

– Пробивайтесь!

– Царь! Ты снял с себя пояс Буребисты? – даки потерянно переглядывались.

Децебал нахмурился и посуровел.

– Я не снял Священный пояс гетских вождей! Он под одеждой! Я приказал поджечь Сармизагетузу не потому, что признал наше поражение, а чтобы достояние даков не попало в бездонные римские мешки! Да, у нас не стало города, но есть еще горы! Свободные горы свободных даков! Никогда «петухи» не вкусят сладости владения этой землей! До тех пор, пока я жив! Пройдет несколько лет, и мы вернемся. Как вернулись прошлой зимой! Раз и навсегда! А сейчас уходите! И помните: я жду всех, кому дороги честь и слава Дакии, на Собачьей горе!

Дружинники, на бегу рассыпаясь по пять-шесть человек, скрывались в дымном мареве проходов. Только трое самых верных и надежных телохранителей остались с царем.

– Во дворец! – кивнул вождь.

В опустевших покоях первым встретил царя Филипп. Нетерпеливо повизгивая, пес стучал сильным хвостом по полу и носился взад-вперед. Весь правый бок собаки покрывало большущее пятно засохшей крови. Глубокий порез частично забился клочьями свалявшейся шерсти.

– Филипп, ко мне!

Децебал осмотрел огромного маркоманнского волкодава. Рана, несомненно, нанесена мечом. Кто посмел? Четверо мужчин почти бежали за овчаркой, распахивая на ходу двери.

– Царь!

Децебал вздрогнул от крика. Телохранитель упал на колени перед распростертым телом царицы. Лицо Тзинты побелело. Рядом на полу валялся хищный парфянский нож. Подарок покойного Мамутциса Регебалу.

– Жива, дышит, – успокоил патакензий владыку.

После энергичных усилий присутствующих царица открыла глаза.

– Децебал... – узнала женщина мужа. – Мой брат... Регебал... он... он... предал нас. Сказал, что наша Тисса убита где-то на стенах. О, почему ты не забрал ее с собой?

– Тзинта, что с тобой? Кто посмел прикоснуться к жене Децебала?

Гримаса ненависти исказила лицо лежавшей:

– Твой шурин... и мой брат... Регебал потребовал, чтобы я пошла с ним к римлянам, и, когда я отказалась... ударил кинжалом. Рядом не было никого. Все даки на стенах. Мукапиус и жрецы ушли. Единственный, кто защитил твою жену, – Филипп. Пес прокусил запястье убийцы и тем спас меня от второго смертельного удара... Хотя и первый достиг цели.

– Ты не смеешь так говорить! Ты будешь жить. Тзинта! Мы уйдем к карпам и дальше, к росомонам! Что вы стоите? – обернулся он к телохранителям. – Несите покрывала и готовьте лошадей!

Воины выскочили во двор и вывели из конюшен специально приготовленных коней. В стойлах остался еще с десяток животных. Даки выпустили лошадей за ворота и гикнули вслед. Царь вынес завернутую в материю жену, вскочил в седло и принял дорогой груз из рук воинов. Патакензии последовали его примеру. Бешеным галопом все четверо поскакали по улице. Клубы густого дыма заволакивали квартал. Дышать было можно, но видимости никакой даже в трех шагах. Каждую минуту ждали появления римлян. Крики команд на латыни слышались совсем рядом. Но дым скрыл беглецов. Боги будто набросили на царя и спутников невидимый покров. Только один раз встретилась на пути немногочисленная команда мародеров. Заслышав топот, легионеры бросили пилумы в пронесшихся мимо всадников, но не стали преследовать. Шальной дротик засел в крупе коня одного из телохранителей. Недалеко от пролома лошадь оскалила зубы и грохнулась ниц. Приятель пострадавшего взял его к себе на спину. Даки въехали в Священный лес, находившийся в двух сотнях шагов от городских укреплений. Кони то и дело шарахались в сторону. Под копытами лежали убитые даки и римляне. Вперемешку. Видно, недавно здесь произошло побоище. Отряд защитников Сармизагетузы прорывался в горы, а солдаты Траяна сдерживали натиск. Едва замыкающий патакензий скрылся за деревьями, показались римские когорты. Полководцы императора закрывали лазейку резервами. Отдохнувший, перегруппированный V Македонский легион вступал в столицу варваров со стороны Рощи Богов.

Когда горящий город остался далеко позади и густые кроны дубов и буков с начавшими желтеть листьями отгородили группу от внешнего мира, верховный вождь дакийских племен остановил коня. Он аккуратно соскользнул наземь и положил свою ношу у подножия высокой сосны с красной смолистой корой. Откинул угол покрывала. Царица не подавала признаков жизни. Только теперь царь обратил внимание – снизу плащ был мокрым от крови. Децебал выхватил из ножен отполированную до зеркального блеска фалькату и приложил к губам Тзинты. Металл остался таким же чужим и холодным. Телохранители не услышали от своего повелителя ни единого звука. До ночи царь просидел над телом жены, подперев руками голову, не меняя позы. Никто из трех воинов не осмелился приблизиться к нему. По небу рассыпались мириады звезд. Проглянул тонкий серп раннего месяца. Децебал поднял Тзинту и, тяжело ступая, направился в глубь леса. Он уходил от зарева горящих домов, от звона римского оружия, от самого себя. Как дикий зверь, потерявший подругу и считавший данью уважения к ее памяти навсегда сохранить в сердце неисторгнутый стон последней любви.

загрузка...