загрузка...

    Реклама

8

– Грек! Какой ты стал смешной! Куда ты дел бороду?

Сабина кокетливо сложила переплетенные пальцы на груди. Ей исполнилось шестнадцать лет. Из угловатого озорного подростка она превратилась в статную красивую девушку. Невольно он поймал себя на мысли, что чересчур откровенно смотрит на ее высокую налившуюся грудь. С усилием поднял глаза и улыбнулся.

– Находясь рядом с Траяном, недолго проносишь бороду. Ты сильно изменилась, сабинянка. Я даже не знаю, как вести себя рядом с тобой.

– Я подурнела? – Она поправила волосы.

– Наоборот! Ты стала сама Венера в ее земном обличий.

– Не говори так, Публий. Боги завистливы – могут наслать порчу. А я боюсь. Что ты стоишь? Пойдем.

Сабина схватила Адриана за локоть и потащила во внутренние покои. По пути она беззаботно щебетала, выкладывая ему последние семейные новости.

– Знаешь, а Аргенторат[103] мне нравится больше, чем Агриппина, хотя мама утверждает, что в Могонциаке было лучше. С тех пор как мы переехали сюда, она только об этом и говорит. И еще говорит, что с бесконечными переездами мы скоро переломаем остатки имущества и переморим рабов. Их, кстати, стало меньше. Умерла Эльпиника. Помнишь симпатичную служанку бабушки? И сбежал противный, обросший иллириец Ликкай. Рабы с кухни шепчутся, вроде он ушел к Децебалу. Что ни побег, то к Децебалу. Прямо ужас какой-то! Но, слава Изиде и милостивой Бона Деа, теперь с нами будешь ты. Ведь правда, Грек, ты не уедешь так быстро, как дядя Траян. Правда-а-а?

– Уеду, Сабина. Завтра на рассвете уеду.

– Ну вас всех! – Голос девушки дрогнул, вот-вот расплачется. – И куда же ты?

– Далеко. Сначала в Иллирик и Далмацию. Оттуда в Галлию, ну а потом в Италию.

– Боги! Так далеко и долго.

За обедом все говорили без умолку. Матидия живо интересовалась всем, что происходит на лимесе, в Британии и Риме. Адриан в который раз не мог надивиться живому уму и эрудиции женщины. Они всласть поговорили об Анакреоне, трагической любви Сапфо, об Аристотеле и Зеноне. Марциана и Плотина не вмешивались в разговор. Сабина жадно ловила каждое слово матери и Адриана. Беседа коснулась мечтаний человека.

– Публий, – неожиданно вмешалась она, – а какая у тебя самая заветная мечта?

Молодой трибун задумался.

– Моя мечта может показаться вам ничтожной и эфемерной, но, будь здесь даже подручный арретинского гончара, он понял бы меня. Я хочу отыскать самого красивого человека Ойкумены. Юношу, который представлял идеал рода HOMO. Я видел много людей – свободнорожденных и рабов, германцев, иллирийцев, галлов, сыновей Ромула, – но пока не встретил такого. Но я буду искать. И знаете: мне кажется, моя мечта сбудется. И я уверен: самым красивым человеком мира обязательно должен быть свободнорожденный и непременно эллин. Наследие классической Эллады и через тысячу лет проявится в одном из ее сыновей. Вспомните стихи Сенеки:

Греция, скошена ты многолетней военной бедою,Ныне в упадок пришла, силы свои подорвав.Слава осталась, но Счастье погибло и пепел повсюду,Но и могилы твои также священны для нас.

Чуткая, все понимающая Марциана улыбнулась и сказала:

– Сабина не услышала то, на что надеялась.

Молодой человек спохватился.

– Сабина, клянусь Венерой, с идеалом женской красоты нет таких трудностей. Самую прекрасную девушку во всем мире я уже нашел. От Парфии до Испании – это ты! Наш кампанский жаворонок.

Плотина захлопала в ладоши.

– Браво, Публий!

Юная красавица с досадой прикусила губу. «Он сказал: «Наш кампанский жаворонок». «Наш», а не «мой». Бесчувственный философ-чурбан! Трибун-тупица! Нерастоптанная солдатская каллига!»

загрузка...