загрузка...

    Реклама

28

Той же ночью, но чуть попозже, Дух открыл глаза и с недоумением уставился в незнакомый потолок. Там не было ни сухих листьев, ни нарисованных звезд. Только изменчивые узоры из пятен лунного света, похожие на переливы серебристо-белого моря.

На мгновение его охватило легкое головокружение, которое он испытывал всегда, когда просыпался на новом месте в чужой постели. Но потом – постепенно – мир перестал кружиться, и все встало на свои места. Мягкий матрас под ним, теплое одеяло… ровное дыхание Стива, его теплая кожа и запах, который сильно изменился за последние несколько дней. Дух даже начал задумываться о том, что в организме Стива что-то сместилось и вышло из равновесия.

Обычно от Стива пахло пивом, но в последнее время от него все чаще и чаще шел резкий запах виски. И грязных волос. Но это было нормально, потому что волосы у Стива заметно отросли, и он считал, что мыть голову каждый день – это большой геморрой. Но сейчас от Стива пахло вдобавок и грязной одеждой, и несвежим бельем, и еще чем-то совсем уже незнакомым и непонятным. Дух поднял голову и втянул в себя воздух, стараясь определить, что же это за запах. Это был запах усталости на грани срыва, запах вскипевших мозгов, запах отчаяния.

Это могло означать, что уже очень скоро Стив может сорваться за грань безумия. Что уже очень скоро он скажет: Да гребись оно все конем, – и окончательно сдастся. Стив по-прежнему любил Энн, но это была никудышная, плохая любовь – любовь, из-за которой он ненавидел и презирал себя. Именно за то, что он не может ее забыть. Теперь Стив винил только себя. И, кстати, правильно делал.

Но Дух беспокоился, как бы эта вина не растянулась навечно; а это было совсем ни к чему. Если Стив будет и дальше терзать себя, кому от этого будет лучше? Стив уже сделал, что сделал… и как говорится, сделанного не воротишь. И зная Стива, можно было с уверенностью предположить, что по-другому он бы просто не смог. Если бы сейчас у него появилась возможность переиграть прошлое, он все равно сделал бы то же самое. Потому что он бы просто не смог по-другому.

Стив всегда был таким: пер напролом через стену огня и не то чтобы не боялся обжечься, а просто не мог обойти огонь стороной. Когда его прожигала боль, он становился более сильным, более чистым. Но иногда боль почти убивала его. И тогда он пытался ее погасить, накачиваясь спиртным, но это лишь разжигало пламя.

Но Энн так и не сумела – или не захотела – понять, какой Стив на самом деле. Рок-музыкант с сотней бессонных ночей, запечатленных в сердце, – ночей, о которых никто не знает и которые никому не нужны; да, он был грубым и даже жестоким, но и ему тоже бывало больно, и унять эту боль можно было единственным способом – сделать вид, что ты ее не замечаешь. Дух смотрел в темноту. Иногда у него возникала мысль, что он был единственным человеком на свете, способным понять Стива. Они были вместе так долго. Но Стиву от этого было не легче.

Он вспомнил, что сказала ему Энн, когда он заехал к ней в гости. Ночь – это самое страшное время, – сказала она. – Она тянется бесконечно. Она знает все мои тайны. И ей нужен был кто-то, кто помог бы ей пережить ночь.

Одну из ночей ей помог пережить зеленоглазый Зиллах. Но кто ей помогает теперь? О чем она думала в те вечера, когда бродила вокруг трейлера на Скрипичной улице, может быть, стучала в дверь и не получала ответа… а может, боялась даже постучать? О чем она думает теперь, сидя в междугородном автобусе, который увозит ее на юг… или слоняясь по темным улицам Французского квартала, вдыхая туман пивных испарений и экстракт времени? Она уже разыскала дом, где живет Зиллах; может, она стоит сейчас под его окном и шепчет слова, которые он никогда не услышит?

Что помогает ей пережить эту ночь? И что поможет ей пережить все остальные ночи, когда внутри нее зреет отравленный плод?

Дух сел на постели и опустил ноги на пол. Он почувствовал собственный запах. Его одежда была не чище, чем у Стива, – разве что не залита пивом. Они сорвались в Новый Орлеан, не взяв с собой даже смены одежды. В чем были, в том и поехали. Завтра надо пойти и купить хотя бы по новой футболке. Что-нибудь стильное и утонченное, наподобие фирменной футболки какого-нибудь устричного бара с надписью: РАСКРОЙ МЕНЯ, ВЫСОСИ ВСЕ МОИ СОКИ, СЪЕШЬ МЕНЯ ЗАЖИВО.

Деревянный пол был холодным. Лунный свет омывал ноги Духа. Он медленно встал, стараясь не разбудить Стива. Впрочем, предосторожности были излишни. Стива теперь и из пушки не разбудишь. Сегодня вечером Стив предпринял большую пивную вылазку: он собирался выпить по кружке «Дикси» в каждом баре на Бурбон-стрит. Если не было «Дикси», он пил «Будвайзер». Все бары они обойти не успели; где-то на середине сего грандиозного мероприятия Духу все-таки удалось увести Стива домой и уложить его спать.

Сам Дух тоже выпил немало. Его до сих пор пошатывало. Чтобы не потерять равновесия, он ухватился за дверную ручку, постоял пару секунд, открыл дверь и вышел в коридор.

Их со Стивом комната была самой первой на этаже, ближе всех к лестнице. Рядом располагалась комната таинственных гостей Аркадия, за ней была ванная – куда, собственно, и направлялся Дух, – а за ней спальня самого Аркадия.

Проходя мимо открытой двери второй комнаты, Дух невольно повернул голову. Лунный свет струился сквозь грязное окно. Холодное сияние разливалось по сбившимся простыням на постели, по деревянным половицам. Дверь в кладовку оставалась в тени, так что Дух не мог разглядеть, открыта она или нет. У подножия кровати, наполовину лежа на полу, висело какое-то маленькое скукоженное тельце.

У Духа перехватило дыхание. Ему показалось, что темный силуэт у подножия кровати слабо шевельнулся. Дух сделал два шага назад. Может быть, обитатели этой комнаты и в самом деле – те самые существа, которые убили Эшли? Неужели Аркадий такой извращенец?! Может быть, это ссохшееся тельце – очередная их жертва: ребенок, из которого высосали всю жизнь, мертвая оболочка? Или, может быть, это какой-нибудь талисман вуду, сделанный самим Аркадием, некая колдовская кукла, которая может ожить и наброситься на него в кошмарной пародии на ритуальный танец?

Дух еще на секунду задержался в дверях. Он тряхнул головой, чтобы волосы упали ему на глаза. Ему совсем не хотелось знать, что это за странное тело висит на кровати. Ему хотелось закрыть дверь, сходить в туалет и вернуться к себе. Там, рядом со Стивом, ему будет не страшно.

Но ему надо было знать, что здесь происходит. Опасно здесь или нет. Стараясь не задумываться о том, что он делает – чтобы не испугаться и не отступить, – он подошел к кровати и ткнул пальцем в непонятное тело.

Подушка, сбившаяся в тугой клубок. Всего-то на всего. Теперь Дух был даже рад, что рядом нет Стива. Ему было бы стыдно, что он испугался какой-то подушки. Но потом ему захотелось, чтобы Стив все-таки был с ним рядом, пусть даже он бы назвал его трусом и идиотом. Пусть бы он даже над ним посмеялся. В последнее время Стив почти не смеялся. Даже сегодня. Обычно, когда они напивались, они начинали вспоминать смешные случаи и приколы из детства, подкалывали друг друга, отпускали дурацкие шутки. «Блин, Стив, – сказал бы Дух, – ты уже накачался этим проклятым пивом по самые пончикряки». А Стив бы невозмутимо ответил: «Ага, пончикряки уже забулькали».

Но сегодня Стив пил угрюмо и молча, мрачно глядя себе в кружку, или в зеркало за барной стойкой, или на сияющие огни Бурбон-стрит. Встречаясь взглядом с Духом, он отводил глаза. Но Дух все равно успевал заметить, что в глазах Стива застыл страх.

Дух поднял подушку, взбил ее и собрался положить на кровать, но тут заметил на белой наволочке несколько волосков. Он аккуратно собрал их – они были ломкие и почти прозрачные – и поднес поближе к лунному свету, стараясь разглядеть их цвет. Некоторые волоски были рубиново-красными. Некоторые – ярко-желтыми. Цвета были явно ненатуральными.

Дверь в кладовку тихонько скрипнула и приоткрылась.

Дух вскинул голову и повернулся в ту сторону. Дверь насмешливо замерла, притворяясь, как будто она была приоткрытой с самого начала. Или что ее приоткрыл внезапный сквозняк, непонятно откуда взявшийся. Или что пол был неровный и неплотно прикрытая дверь распахнулась сама собой, пока Дух стоял совершенно один в чужой комнате посреди ночи.

Но Дух не поддался на эту уловку. Он подошел к двери в кладовку и взялся за дверную ручку. С той стороны вроде бы не чувствовалось никакого сопротивления. Выждав пару секунд, Дух рывком распахнул дверь.

В первый миг ему показалось, что что-то движется на него: некий искрящийся многорукий призрак. Но потом он разглядел, что в кладовке не было ничего, кроме одежды – необычной и очень красивой одежды из разноцветного шелка. Платья? Рубашки? Дух потрогал рукав цвета морской волны. Прохладное и скользящее, почти чувственное ощущение. Ниспадающие складки, мягкий шелест шелка.

Кто носит эти роскошные одежды? Дух подтянул к себе ярко-розовый шарф и зарылся носом в прохладный шелк. Пахло земляничными духами, сладкими ароматизированными сигаретами, пряным вином и резким потом.

Пьянящий, влекущий запах.

Когда он снова вдохнул этот крепкий аромат, из глубин кладовки раздался шепот:

– Дух… это легко…

Он так и не понял, как получилось, что он вышел из комнаты и свернул не в ту сторону в коридоре. Может быть, он собирался вернуться к себе; может быть, он хотел запереться в ванной и просидеть там всю ночь. Но он уж точно не собирался вламываться в комнату к Аркадию. Но именно там он и оказался. Аркадий был у себя. Он сидел за столом, на котором горела единственная свеча, и перебирал кучки разноцветного порошка, разложенные на белом блюде, – пересыпал их замысловатыми спиралевидными узорами из стрелок, линий, кругов и крестов.

Когда Дух захлопнул за собой дверь и привалился к ней, тяжело дыша, Аркадий оторвался от своего занятия, поднял голову и улыбнулся. Узоры из разноцветного порошка смешались в яркую россыпь на белом блюде.

– Какая приятная неожиданность, – сказал Аркадий. – Ну, наверное, не совсем неожиданность, потому что я слышал, как ты несешься по коридору. Но я все равно рад тебя видеть.

Первым делом Аркадий заставил Духа принять какой-то успокоительный порошок. Дух не хотел ничего принимать, но Аркадию не составило никакого труда его заставить: он просто проник в сознание Духа и слегка надавил. В другой ситуации он бы не стал проводить подобные эксперименты с таким человеком, как Дух – настолько чувствительным, сильным и одаренным, – но мальчик был вымотан и напуган. Так что все получилось легко.

Потом Аркадий заставил Духа рассказать ему все: про вампиров и прочее. Аркадий даже не представлял, что в этой истории будет столько страданий и боли. Пока Дух говорил, он то и дело сцеплял и расцеплял пальцы и нервно дергал себя за волосы, и почти постоянно его рассказ прерывался сдавленными рыданиями.

Наконец Дух замолчал. Он пытался сидеть прямо, но глаза закрывались сами собой, а голова норовила упасть на грудь. Аркадий заметил, что Дух сжимает кулаки. Бедный мальчик пытался заставить себя не спать.

Аркадий слегка прикоснулся пальцем к его губам – таким тонким, красивым и бледным губам, в опущенных уголках которых притаились тревога и страх. Он почувствовал, как губы Духа сжались в тонкую линию. Дух был вымотал до предела, он почти спал; вряд ли он даже осознавал, кто к нему прикасается. Но Аркадий все равно представил себе, как это будет – раскрыть пальцем эти плотно сжатые губы, потрогать влажный язык, ощутить мягкое тепло во рту Духа. Он попытался представить, какой будет на вкус слюна этого мальчика. Бедный мальчик, – снова подумал Аркадий. – Бедные потерянные дети. И этот, и тот, другой. Один пытается утопить свой страх в крепкой выпивке, а другой – вот это прелестное дитя – пытается справиться с ним в одиночку.

– Бедный мальчик, – пробормотал Аркадий. – Ты очень храбрый, Дух, очень. Чудовищно храбрый. – Он провел пальцем по горлу Духа, чувствуя, как подрагивает плоть под его легким прикосновением, и запустил пальцы под ворот футболки Духа. Когда Дух ворвался в нему в комнату, у Аркадия сжалось сердце при виде этого испуганного ребенка, который казался совсем-совсем юным и уязвимым в этой огромной, явно не по размеру футболке. Ему захотелось обнять его, успокоить…

Зачем обманывать себя?! Ему захотелось заколдовать Духа и соблазнить его, лечь с ним в постель, заласкать его так, чтобы он сходил с ума от наслаждения, утопить его в море шелковых простыней и пуховых подушек. Это не значит, что он хотел совратить этого мальчика… но разве они не могли подарить друг другу ночь утешения и сопереживания?! Духу не пришлось бы лежать, мучаясь бессонницей рядом со своим пьяным другом, и размышлять о жестокой судьбе, кровавых рождениях и пропащих душах. И Аркадию не пришлось бы сидеть всю ночь при свете свечи, перебирать гадательные порошки и рассматривать бесполезные узоры в надежде добиться чего-то такого, что ему – может быть – вообще недоступно. В надежде поднять глаза и встретиться взглядом с Эшли, который парит за окном в ночи, красивый и гордый, как раньше, и только в глазах у него застыла отчаянная мольба: впустите меня, впустите… В надежде найти способ отомстить бессердечным любовникам брата, этим прекрасным и опасным созданиям, которые – если он не уничтожит их первым – когда-нибудь наверняка уничтожат его.

Аркадий задумался о том, что эти создания сделали с Эшли. Неужели рассказ об этом не вызвал бы у Духа хотя бы сочувствия? Из-за успокоительного порошка Дух стал вялым и сонным, его тело безвольно обмякло, но сознание должно быть ясным. Рассеянно гладя Духа по плечу, он начал рассказ:

– Они сильно тебя напугали. Дух, правда? В комнате для гостей. В кладовке. Но ты сам к ним полез без приглашения. Сунулся не в свое дело. Тебе не стоило заходить к ним в комнату… только не с твоим даром. Не с этим сияющим глазом у тебя в сердце. Они слишком сильны, слишком крепки для такого чувствительного человека, как ты. Сегодня их даже не было там, в той комнате. Но завтра утром они вернутся. Или послезавтра. Или послепослезавтра. Кто знает? Господь… – Аркадий перекрестился свободной рукой. Сначала снизу вверх, а потом как положено. – Только Господь всемогущий знает, где они бродят сегодня ночью. Какие странные снадобья они глотают или вкалывают себе в вену. Какую новую жертву они нашли для своей любви.

Он помолчал и повторил:

– Какую новую жертву они нашли для своей любви… Где бы они ни бывали, они везде оставляют часть своей сущности. Должно быть, она очень сильна в той кладовке, где они хранят свою одежду… одежду, пропитанную их потом, их дымом, их эктоплазмой с пряным запахом гвоздики. Они показались тебе, Дух? Может быть, они знают тебя? Может быть, вы встречались раньше? Или их просто тянет к тебе – пропащие души к пропащей душе? Но ты не бойся. Тебе не надо их бояться. Для тебя они так же безвредны, как забытая песня на старой пластинке. Для тебя они так же безвредны, как старое раскрошившееся надгробие. Они тебе ничего не сделают, ничего. А вот мне они могут сделать. Как смогли сделать Эшли… как смогут сделать любому, кого они выберут на сегодня разделить их смертельный экстаз.

Вот что им нужно, Дух. Нет… вот что им необходимо. Потому что они питаются нашими чувствами, нашими страхами, нашей болью. Они могут тебя напугать, как они пугают детей, которых намечают себе в жертву. Они могут войти в твои сны и наслать на тебя кошмары настолько ужасные, что ты уже никогда не проснешься. Но для них главное удовольствие – не напугать, а околдовать, обольстить. Они хотят, чтобы ты их любил; тогда предательство будет слаще. Они могут прийти к тебе во плоти и заняться с тобой любовью. Они могут тебя соблазнить на старом скрипучем матрасе, или среди шелковых покрывал, или в темном закоулке, где они встанут перед тобой на колени в грязь. Их слюна – как наркотик, ты привыкаешь к ней и больше уже без нее не можешь. Их запах пьянит до потери сознания.

И вот тогда наступает наивысший момент их любви. Они выпивают тебя до дна, как это было с Эшли. Они забирают твою красоту, твою молодость – тот огонь, что дает тебе силы жить. От тебя остается иссушенная оболочка. Вроде бы ты не умер, но ты уже и не живешь. Как это было с моим братом Эшли.

Я вернулся домой из Парижа в конце той холодной и мертвой зимы. Раньше мы жили в заброшенной церкви у залива Сент-Джон. Эшли повесился под куполом колокольни. У него не было выбора, правда. Мы, Равентоны, вообще склонны все драматизировать, а у Эшли эта черта проявлялась с особенной силой. Когда я приехал, он висел там уже неделю. Он знал, что я обязательно вернусь… я никогда его не обманывал… но он не мог ждать. И когда я снял его тело, я понял – почему. Оно было сухим и искореженным, как корень мандрагоры. Эшли был мертв уже неделю, но в его теле ничто не сгнило, кроме глаз и языка. Просто нечему было гнить… они высосали из него все соки. Он шелестел у меня в руках, словно ворох сухих листьев, а когда я срезал веревку и положил его на каменный пол, раздался такой тихий треск, как будто это было не тело, а просто мешок с костями. Его рот был открыт. В губах не осталось ни кровинки. Зубы пожелтели, как старая слоновая кость. Язык сморщился и провалился в горло. Волосы стали бесцветными, ломкими. А его глаза… глаза, за которые я бы отдал полжизни… эти глаза… их больше не было. Их больше не было, и Эшли смотрел на меня провалами сморщенной темноты, а когда я прикоснулся к его лицу, оно расползлось у меня под рукой.

Его любовники по-прежнему были там. Жили на верхнем этаже церкви и жгли ароматические курения, чтобы заглушить слабый запах его разложения. Семь дней он висел в колокольне, его глаза постепенно ссыхались, кожа рассыпалась пылью… а им было все равно. Они даже не сняли его. Когда я спустился из башни с черепом Эшли – кожа и плоть отошли легко, словно старый раскрошенный пергамент, – они занимались любовью на каком-то грязном диване, который они притащили неизвестно откуда. Кусали друг друга за горло, сплетали руки, смеялись и даже рыдали от удовольствия. Я сидел, держа в руках череп Эшли, и ждал, пока они не закончат. Наконец один из них посмотрел на меня и сказал: Для него это было легко, Аркадий. Так же легко, как дышать. А второй сказал мне: Смерть – это легко. Ты наверняка это знаешь, Аркадий. Смерть – это просто.

Дух задремал, уронив голову на руки. Он не столько слушал историю, сколько видел ее во сне. В сон вплетались другие картины: изломанное тело ребенка у той давнишней дороги, огромный раскидистый дуб на холме, последний образ из того сна в машине, который так его напугал, – близнецы лежат бок о бок на грязных простынях, их кожа сохнет и трескается, как иссохшая земля, от их былой красоты не осталось и следа. Он поднял голову и сонно переспросил:

– Смерть – это просто?

Аркадию показалось, что эта фраза знакома Духу. Но он ничего не сказал, просто убрал бледную прядь волос с лица Духа, и Дух вновь уронил голову на руки.

Может быть, подумал Аркадий, Дух и вправду останется с ним этой ночью. Может быть, Дух захочет заглушить боль и тоску у него в постели. Это вовсе не исключено. Эшли был самым красивым мужчиной в роду Равентонов, но и Аркадий тоже был весьма недурен собой: чистый высокий лоб, резкие скулы, точеные классические черты – пусть его волосы и не такого роскошного цвета, какие были у Эшли, и его глаза никогда не сравнятся с глазами брата… этими невозможными, бездонными глазами. Может быть, Дух будет вовсе не против обрести утешение у него в объятиях; может, ему даже понравится корчиться и стонать под его жадными и услужливыми губами. Аркадий уже так давно ни с кем не был.

Близнецам по-прежнему удавалось время от времени соблазнить его на занятия любовью: они были такие красивые, и ему было так одиноко. Но он ненавидел их за то, что они сделали с Эшли, и боялся той власти, которую они уже получили над ним. И кроме них, у него не было никого. Уже очень давно. И вот теперь появился он – этот нервный волшебный ребенок, Дух. С его бледными голубыми глазами и почти прозрачными светлыми волосами, которые падают ему на лицо, когда он спит. В живописных лохмотьях, купленных непонятно на какой барахолке.

– Ты спишь. Дух? – прошептал Аркадий. – Может быть, еще нет?

Он наклонился и поцеловал Духа в уголок глаза так же бережно и осторожно, как он бы снимал паука с паутины, чтобы высушить его и растолочь в порошок для какого-нибудь снадобья. Он легонько провел языком по ресницам Духа, потом скользнул вниз по щеке и попытался раскрыть его тонкие губы.

Дух мгновенно проснулся и весь подобрался – напрягся, как готовая распрямиться пружина. Он дернулся так, что упал с кровати. Он приземлился у двери и тут же сел на полу, привалившись к двери спиной и высоко вскинув голову. Его ноздри раздулись. Даже веки, казалось, дрожали от напряжения. Он встретился глазами с Аркадием, и их взгляды как будто сцепились. В широко распахнутых глазах Духа явственно читался страх, хотя они и горели бледным голубым огнем.

Аркадий долго выдерживал его взгляд. Потом опустил глаза и небрежно пожал плечом.

– Она умрет, Дух. Еще немного – и этот плод уже не уничтожить. Это не какой-то безвольный кусочек мяса, который можно извлечь, обратившись к подпольным хирургам. Если она попытается сделать аборт, он разорвет ее раньше времени – вот и все. Нет. Его надо вытравить. Отравить. Иначе он разовьется, и Энн умрет. И тогда твой разлюбезный Стив, может быть, умрет тоже. Вина убивает людей. И ты не можешь оберегать его вечно, Дух. Он может специально разбиться на своей машине. Или пойти прогуляться с каким-нибудь психом с бритвой, спрятанной в ботинке… у нас тут таких полно. Или, может быть, он предпочтет убивать себя медленно. Скажем, начнет методично спиваться. Протравление печени. Кровоизлияние в мозг. Смерть таится и на дне бутылки. И есть у меня подозрение, что Стив уже открыл эту бутылку и сделал первый глоток.

Аркадий умолк на мгновение, чтобы перевести дух.

– Ты должен его отравить, Дух. Чтобы спасти Энн. Чтобы спасти Стива. – Он опять помолчал и нанес завершающий смертельный удар: – Я знаю, как приготовить снадобье. Я создал рецепт после смерти Рашель. Я мог бы тебе помочь… если бы захотел.

Он шагнул к постели и резко отбросил одеяло. Простыни зашуршали, как льняные бинты, спадающие с лица древней мумии. Как крылья мертвого мотылька, которого смахивают вместе с пылью. Дух невольно поморщился – ему не понравился этот звук. Он провел руками по волосам, опуская их на глаза. Аркадий заметил, как он вздрогнул.

Но потом Дух расправил плечи и распрямил спину. Его глаза на миг потемнели, а потом стали такими же бледными, как и раньше.

– Хорошо, я согласен.

В жизни Духа, наверное, не было ничего труднее, чем эти два шага обратно к постели. Он чувствовал под босыми ногами дощатый пол, присыпанный сухой шелковистой пылью. Кожа Аркадия будет на ощупь такой же. Руки Аркадия будут ласкать его душу; язык Аркадия проникнет к нему в сознание…

Нет. Он не будет об этом думать. Лучше он будет думать об их концертах в «Священном тисе», когда Стив неистовствует над своей гитарой. Он будет думать о тех временах, когда все было проще. Да. Так будет лучше.

– Хорошо, – повторил он, слыша свой голос как будто со стороны. – Я сделаю все, что ты хочешь.

Сейчас он был на сцене: стоял перед микрофоном, готовый запеть. Но сухие губы Аркадия зажали ему рот. Его язык был на вкус как горькие травы. Сухие пальцы Аркадия уже прикасались к его груди, его руки уже залезли ему под футболку. Дух чувствовал эти прикосновения в самых глубинах своего существа. Они пробирали до самых костей, парализовывали все внутри. Он закашлялся, ему не хватало воздуха.

– Нет, – прозвучало из темноты дверного проема. Тихий усталый голос, голос для разговоров далеко за полночь, голос, каким говорят, когда все дороги закрыты, все замки лежат в руинах и утро уже никогда не настанет.

Дух вгляделся в сумрак за дверью.

– Стив?

Потому что это был голос Стива, и запах тоже был Стива – запах одежды, пропитанной пьяным потом. Но запах отчаяния и одиночества больше не чувствовался. Дух ощущал запах усталости, страха и тайной печали. Но за всем этим стояло и нечто новое – что-то такое, чего Дух давно уже не улавливал в Стиве. Даже не запах, а скорее вибрация. Слабое сотрясение, электризующее воздух. Паутина, сплетенная из тонких нитей белой потрескивающей энергии.

Злость. Прежняя злость Стива Финна из серии «умри все живое».

Аркадий резко вдохнул воздух сквозь сжатые зубы.

– Ты.

– Отойди от него, – сказал Стив. Он оперся руками о дверной косяк. Его грязные волосы, не мытые уже неделю, торчали во все стороны. – Отойди от него, мудила, – повторил он. – И мне наплевать, какой ты крутой и неслабый колдун. Если ты сейчас же его не отпустишь, я тебя задушу голыми руками. И с большим удовольствием.

Аркадий отпустил Духа.

– Пойдем. – Стив ткнул большим пальцем в направлении коридора. – Мы уезжаем. Сейчас мы спустимся вниз, сядем в машину и поедем домой. И хрен с ней, с Энн. Пусть ее разорвет изнутри, мне плевать. Она сама этого захотела. Но я не позволю, чтобы ты становился шлюхой ради нее. Или ради меня. Или ради кого бы то ни было. Это не для тебя, Дух. Ты для этого слишком чистый.

В темноте глаза Стива сверкали так ярко, что было больно смотреть. На щеках поблескивали две влажные дорожки. Следы от слез. Но он стоял прямо, и хотя он по-прежнему держался обеими руками за дверной косяк и одежда висела на нем, как лохмотья на огородном пугале, он был сильным. По-настоящему сильным. Он буквально исходил силой, готовой выплеснуться через край. Он принял решение и готов был идти до конца. Но не один.

Дух подошел к нему. Стив на мгновение замер, положив руки Духу на плечи, и его слезы упали на волосы Духа и запутались там одинокими капельками. Они стояли, прижавшись друг к другу, и сила переливалась между ними.

– Пойдем, – сказал Стив.

– Подождите! – крикнул Аркадий, когда они уже прошли половину коридора.

Стив остановился, но не обернулся. Только сильнее сжал руку Духа. Дух оглянулся через плечо и придвинулся ближе к Стиву, страшась встретиться взглядом с Аркадием.

– Ты слишком чистый, Дух, – сказал Аркадий, и хотя его голос был не громче, чем шелест крыльев полуночного мотылька в пыльном темном коридоре, они оба его услышали. – Я не солгал, когда говорил тебе, что ты очень храбрый, чудовищно храбрый. Ты не питал ко мне никаких чувств, но ты был согласен отдаться, чтобы спасти своего друга. И если бы нас не прервали, я бы воспользовался этим согласием. Но ты действительно слишком чистый. Мы должны выступить вместе против вечной ночи. Вампиры забрали моего брата, и я не дам им забрать еще одну молодую жизнь. Я помогу вам. С Божьей помощью, я вам помогу.

– Папоротник. – Аркадий поднес ближе к свету пакетик с сухими листьями.

Они спустились вниз, в магазин, и зажгли ароматные свечи. Корица, мускатный орех, лакричник. Аркадий разложил все свои принадлежности на стеклянном прилавке: стеклянные и инкрустированные флакончики, ступка с пестиком, какие-то крошечные пакетики. Теперь он как раз разбирался с их содержимым – просеивал, отмеривал, принюхивался и что-то тихонько бормотал себе под нос.

Стив стоял в самом дальнем углу, кривя губы, но все-таки исподтишка наблюдая за манипуляциями Аркадия. Хотя он старательно делал вид, что ему все равно, ему все-таки было любопытно. Дух наблюдал за Аркадием, не таясь. Он сидел, положив подбородок на руки, и следил за Аркадием очень внимательно. Ему совсем не хотелось видеть, из чего состоит снадобье, которое вычистит плод из утробы Энн, но он знал, что ему нужно смотреть. Все это было ему знакомо. Даже слишком знакомо. Ему вспоминались бабушка и мисс Катлин или только одна бабушка – как она склоняется над столом при свете свечей и перебирает сухие травы. Дух потихонечку входил в комнату и прятался в тени от книжного шкафа или стоял в дверях, и иногда бабушка чувствовала его присутствие и звала его, чтобы он посмотрел. Она объясняла ему, какие травы и ароматические масла она сейчас смешивает и зачем. Это принесет кому-то удачу, – говорила она. Или: Это облегчит женские месячные боли. Иногда эти снадобья пахли вкусно, а иногда – неприятно. Иногда они просто воняли, и противные коричневые испарения поднимались из ступки со смесью. Когда бабушка готовила эти снадобья, она всегда прогоняла Духа в постель.

– Базилик, – сказал Аркадий. – Лавровый лист.

Стив зашевелился и подошел поближе.

– Блин, да это в любом магазине можно купить.

– Мята болотная, – продолжил Аркадий, сверкнув глазами на Стива. – Тысячелистник обыкновенный, вероника-поточник. И чеснок. – Он улыбнулся одними уголками губ. – Ему чеснок не понравится. – Он взял крошечную бутылочку синего стекла и вылил в ступку несколько капель какой-то мутно-белой жидкости. Травы холодно зашипели. Из ступки поднялся дымок.

Стив встрепенулся:

– А это еще что за хрень?

Аркадий улыбнулся:

– Самый главный ингредиент. Без него вся эта мешанина – обыкновенный салат.

Стив скривился. Это было все равно как если бы Аркадий сказал ему: Не твоего ума дело.

Дух наблюдал за тем, как Аркадий соскребает получившуюся пасту со стенок ступки и выкладывает ее на квадратик вощеной бумаги. Паста была ярко-зеленого цвета и, кажется, разъедала бумагу. Снадобье из тысячи горьких трав, – подумал Дух. Когда они заставят Энн проглотить эту штуку, она наверняка обожжет ей горло.

Во всяком случае, Дух очень надеялся, что Энн придется это глотать.

Аркадий сложил квадратный листок пополам и завернул края.

– Ну вот, – сказал он. – Готово. Теперь вам надо найти девушку и привести ее ко мне.

Стив и Дух заговорили одновременно.

– И где мы, по-вашему, будем ее искать? – спросил Стив.

– Я все сделаю, – сказал Дух.

Они поднялись к себе. Дух встал у окна, глядя на белые дома в железных узорах балконных решеток. Дальше влево – из окна этого было не видно – сияли огни Бурбон-стрит. Несмотря на такой поздний час, люди еще гуляли. Звезды в небе, казалось, подрагивали и расплывались: огромные круглые звезды, яркие, галлюциногенные звезды.

Аркадий тоже поднялся к себе и лег в постель. Дух уловил его мысли – сухие и одинокие: Он такой бледный, такой хрупкий… моя любовь наверняка бы сломала его.

А над городом висела луна, маленькая и холодная. Луна как обломок замерзшей кости, луна в преддверии зимы.

Дух отошел от окна.

Стив уже лежал в постели, обнимая подушку. В бледном свете луны темные круги у него под глазами казались еще темнее. Он более-менее распутал пальцами свои свалявшиеся волосы, и они больше уже не торчали во все стороны, а просто висели жирными сосульками, пропитанные грязью и пылью Французского квартала и потом долгой дороги. Сейчас он выглядел очень юным – почти как тот мальчишка, которого Дух окликнул в осенней роще за школой. В те времена, когда все было проще.

– Ложись спать, – сказал Стив. – Уже почти утро. Завтра мы придумаем, как найти Энн и заставить ее проглотить эту хрень. Может быть, это ее убьет.

Дух почувствовал, как невысказанные слова повисли в воздухе, словно туман от реки. Он забрался под одеяло, прижался к теплому боку Стива и молча ждал продолжения.

Наконец Стив сказал:

– Но это, наверное, лучше, чем, если бы ее убили вампиры.

– Если ты так считаешь… – отозвался Дух, но так тихо, чтобы Стив мог сделать вид, что это ему послышалось. Но Стив ответил:

– Да. Я так считаю. Я видел лицо Зиллаха в тот вечер у клуба… я пытался себя убедить, что мне показалось… но я его видел, и оно было нормальным. Хотя должно было быть разбитым в котлету. Я устал себе врать. Все равно себя не обманешь. Вот ты… ты никогда себя не обманываешь. Ты не боишься того, что ты знаешь… что чувствуешь сердцем. Мне кажется, с Энн должно случиться что-то очень плохое. Я в этом уверен, потому что ты в этом уверен. Ты считаешь, что Энн умрет, если ей не помочь. Ты так в это веришь, что готов был продаться Аркадию. Чтобы спасти ее. И, как я понимаю, чтобы спасти меня.

Он умолк на мгновение и добавил:

– И я вовсе не собираюсь оспаривать то, во что ты так веришь, Дух.

Стив нашел руку Духа под одеялом и сжал ее так крепко, что это было почти больно. Дух услышал у себя в голове окончание мысли, которую Стив не закончил вслух: Потому что я тебе доверяю, Дух. Никому больше, только тебе. И если ты в это веришь, то и я тоже верю. Пасхального зайца не существует. Бога тоже не существует… и Парикмахерской феи. Но ты – ты настоящее волшебство.

– Стив… – прошептал Дух. В груди нарастало тепло, его сердце стремилось соединиться с сердцем Стива и слиться с ним воедино в биении жаркого пульса. Ему представились сиамские близнецы, соединенные сердцем: две жизни в едином ритме, общая кровь на двоих.

Дух положил руку Стиву на грудь и почувствовал, как бьется его сердце, ровно и четко. Стив как будто слегка расслабился под его прикосновением. И круги у него под глазами вроде бы стали бледнее, или это только так кажется? Дух провел пальцами под глазами у Стива, как будто хотел стереть эти тени – снять, бережно подцепив их ногтями, и убрать куда-нибудь подальше. Может быть, даже положить в рот и для верности проглотить. У Стива дрожали ресницы, но он не закрыл глаза. Он доверял Духу. Ты – мой самый лучший друг, ты – мой единственный брат…

Дух прикоснулся к нежной и воспаленной коже под глазами у Стива, провел пальцем по щеке Стива, заросшей четырехдневной щетиной, по плотно сжатым губам, которые вроде бы тоже слегка размягчились под его прикосновением. Он положил голову Стиву на грудь, вслушиваясь в его ровное сердцебиение. Он не услышал, а скорее почувствовал, как Стив прошептал его имя:

– Дух…

Он ответил тихим вздохом. В горле вдруг встал комок.

– Не бросай меня. Никогда. Слышишь, Дух, не бросай меня… не уходи… – Стив замолчал, но Дух почувствовал, как его голос вдруг сделался жестким и хриплым.

– Нет, – отозвался Дух. – Если кто-то и уйдет, то не я. – Сказать больше он просто не мог. Вместо слов он бы лучше стер тени под глазами у Стива; слизал бы их языком. Он склонился к Стиву, но вместо того, чтобы прикоснуться губами к его глазам, он неуклюже прижался ртом ко рту Стива.

Они оба напряглись. Дух подумал: Нет, я не хотел этого делать. Я хотел сделать совсем другое, – и Стив поднял руки, чтобы оттолкнуть его от себя.

Но руки предали своего хозяина. Вместо того чтобы оттолкнуть Духа, Стив обнял Духа за плечи и сцепил пальцы у него на спине. Дух с удивлением обнаружил, что Стив прижимает его к себе. Может, сегодня – сейчас – он все-таки сможет помочь Стиву. Избавить его от кошмарного одиночества, пусть даже на время. Он попробовал приоткрыть языком губы Стива, и они поддались. Поначалу совсем чуть-чуть, но потом их языки сплавились воедино, как два бьющихся сердца.

Черная патока, – прошелестело откуда-то из темноты. – Ты остался таким же на вкус. Как черная патока.

– Что? – растерялся Дух.

На мгновение их губы оторвались друг от друга, но лишь на мгновение.

Случайные мысли сейчас не важны. Эти минуты должны растянуться надолго; этот поцелуй должен длиться и длиться. Потому что уже через пару секунд Стив отвернется, плотно сжав губы. Этот золотой привкус у Стива на языке… это вовсе не пиво. Это сочный вкус лета из ушедшего детства, приправленный темным привкусом страха. Стиву уже страшно, что он так безраздельно и слепо доверяет Духу. Он сам так сказал. Скоро этот поцелуй прервется, и другого уже никогда не будет, потому что Стив просто не выдержит чего-то большего, чем этот первый и единственный поцелуй. Ему уже неудобно и слегка тревожно. Дух это чувствовал. Но ему это было нужно.

Они заснули, вцепившись друг в друга, как будто боялись утонуть в подушках и одеялах. Правда, Дух еще долго не спал. А вот Стив заснул почти сразу, уткнувшись лицом Духу в плечо; дыхание Стива щекотало ему кожу, ноги Стива переплелись с его ногами. Дух знал, что утром Стив проснется, прищурится на свет и скажет:

– Блин, я вчера так надрался, что вообще ничего не помню.

Но это будет утром. А сейчас Дух возьмет себе Стивовы сны и избавит его от кошмаров.

загрузка...